Литмир - Электронная Библиотека

Нина Барановская

"По дороге в Рай…"

…или Беглые заметки о жизни и творчестве Константина Кинчева…

…И один сильный Ангел взял камень, подобный большому жернову, и поверг в море, говоря: с таким стремлением повержен будет Вавилон, великий город, и уже не будет его. И голоса играющих на гуслях, и поющих, и играющих на свирелях, и трубящих трубами уже не будет в тебе слышно; не будет в тебе никакого художника, никакого художества…

Апокалипсис

Нагните пламя свое

Чтобы мог я,

Привстав на цыпочки,

Погасить его.

С.А.Есенин - "Сельский часослов"

- Я думаю, что все должны прежде всего на свете жизнь полюбить.

- Жизнь полюбить, больше чем смысл ее?

- Непременно так, полюбить прежде логики, как ты говоришь, непременно, чтобы прежде логики, и только тогда я и смысл пойму…

Ф.М.Достоевский - "Братья Карамазовы"

Вступление в рассказ

Когда мне предложили написать эту книгу, я согласилась сразу, с легкостью. Казалось, стоит только сесть за машинку, и дело пойдет само собой. Я ведь столько лет знаю Кинчева, мы многое вместе пережили - и хорошее, и плохое. Что может быть проще: вспоминай да записывай. Так казалось. Но прошли дни. Потом недели. Потом уже и месяцы. А я все не бралась за сей труд. Почему?

У Хулио Кортасара есть замечательный рассказ. Он называется "Преследователь". Прототипом героя этого рассказа послужил писателю выдающийся саксофонист Чарли Паркер. Повествование ведется от имени некоего музыкального критика, который хорошо знаком с известным саксофонистом и даже написал о нем книгу. И, конечно, критику интересно, понравилась герою книга или нет. В конце концов он узнал об этом. Не ручаюсь за точность, но суть была в следующем: "Дерьмо твоя книга,- сказал герой.- Ты так и не понял, почему я так здорово играл на том концерте. Просто Лэн в тот вечер была в красном платье".

Когда я впервые прочитала этот рассказ Кортасара, у меня был уже некоторый опыт написания всякого рода заметок об отечественной рок-музыке. И я хорошо помню, что тогда возвела себе в принцип: надо всегда помнить о "красном платье Лэн". Так я это для себя называла.

Я вот что имею в виду нельзя браться всерьез за осмысление произведений того или иного музыканта, если не знаешь подноготную его творчества. Нельзя писать о человеке созидающем по принципу "он пришел туда-то, он сказал то-то, он поступил так-то". А почему пришел именно туда, сказал именно это, поступил именно так? Чем живет человек, о чем он думает, чем мучается, что читает, кого любит, что ненавидит? Вот это, по-моему, самое главное.

Из-за этого и начались мои сомнения. Я решила расторгнуть договор, объяснив издателю, что другой человек справится с этой задачей лучше меня. Ибо тому автору, который менее знаком с Константином Кинчевым, который ничтоже сумняшеся будет анализировать его творчество, наплевав на все "красные платья Лэн", будет проще. А мне… Мне придется писать об одном из немногих людей, которых я считаю своими друзьями. Обнародовать то, что даже хорошо знакомым людям я старалась о нем не рассказывать. Ну, сплетничать, что ли… Или писать полуправду. Точнее, только половину той правды, которую, если не всегда знаю, то час чувствую. И вот я думала: а какое у меня право копаться в глубинах души человеческой да еще и делать их всенародным достоянием? С другой стороны, а умолчать - какое такое у меня право?

Все эти мысли раздваивали меня, рвали на части. И я твердо решила: ничего писать не буду. Пусть пишут другие. Им будет проще.

Но наступил август. Август 91-го… 19-го числа я, как, наверное, и все, проснулась под текст постановления ГКЧП - его зачитывали по радио. Но сквозь сон подумалось, что это какая-то пьеса из разряда социальных гипотез, что-то вроде "Невозвращенца" Кабакова. Правда была настолько чудовищной, что не укладывалась в сознании. Согласитесь, мы все же беспечный народ. Вроде, ждем всегда худшего, а когда беда приходит, удивляемся: мол, ждали беды, да не такой же!

Но поверить пришлось. И ужас, леденящий, мертвящий, пронизал насквозь.

- Да, теперь будет еще труднее жить,- говорил мой старый отец.

А я вдруг поняла, что это чушь. Труднее? Да просто не жить… Моим близким, моим друзьям… Конец всем планам, идеям, размеренным будням, наконец. И это еще ничего. Конец всем нам. Рано или поздно. "Я не думал, что я буду в первой волне репрессированных, - говорил спустя несколько дней после переворота режиссер Марк Захаров.- Не в первой и, наверное, не во второй. Ну, может быть, в четвертой…" Тогда многие думали примерно так же. Пусть даже не в четвертой, а в сто двадцать пятой волне… Моя семья, мои друзья… главное, понятна была неизбежность такого исхода.

Мы жили на даче, с моим отцом и сыном. Несмотря на весь ужас, я все благодарила Бога, что у сына отпуск и он со мной. Хотя бы несколько дней. А муж был в городе, в Питере. И зная его характер, можно было рассчитывать только на самое худшее. Все утро 19-го с единственного телефона в нашем поселке я пыталась дозвониться до города. Телефон был мертв. Несколько дней спустя мы прочитали в одной из газет, что междугородняя связь в Питере была отключена по приказу местной "чрезвычайки", и начальник междугородного узла на свой страх и риск включил связь лишь в 12 часов. Оставалось только ждать и надеяться.

Вечером по телевидению выступил Собчак. Мы обрадовались ему как самому родному человеку. Потом прибежала соседка и сказала, что прорвался по телефону муж, что он жив и здоров, что 20-го на дачу не приедет. "Он сказал, что завтра ему нужно поработать", - сказала она. А радиостанция "Свобода" передавала о том, что к Ленинграду движутся войска. И мерещилось страшное: озверелый солдат, разбивающий фотокамеру, когда муж решил "поработать". И хорошо, если только камеру.

Собчак призвал всех на митинг. И первым поездом 20-го, в 5 утра, мой сын уехал в Питер. Я плакала, я просила его остаться, пожалеть меня. "Не могу я здесь сидеть", - огрызнулся он. И уехал. Я вслед за ним уехать не могла - не на кого было оставить моего слепого отца. Приемник был настроен на волну "Свободы" и работал круглосуточно. И вот в 6 утра, когда сын уже ехал в электричке, в выпуске новостей они сообщили, что к Ленинграду движется колонна из 120 танков, что БТРы уже стоят на площади Победы и у Московского вокзала…

Что бы я ни сказала о моих чувствах после услышанного, все будет не словом, а лишь тенью слова. Я ничего не могла делать. Не могла есть, читать, спать, гулять - ничего. Было какое-то оцепенение, какое-то полуживотное… нет, "попупредметное" состояние. Будто я - вещь, которая без посторонней помощи не может быть сдвинута с места. И мыслей даже не было. В сознании всплывали только лица. Лицо сына. Лицо мужа. Милые лица моих друзей. Каким-то краем заторможенного, оцепеневшего моего мозга проходила фраза: они все там. Там - это у Мариинского дворца или на Дворцовой площади в Питере, это у "Белого дома" в Москве. Я не то чтобы думала все время об этом. Это просто жило во мне. Как какое-нибудь мелкое паразитирующее животное. Съедало меня изнутри. Я не ждала, нет. Я тихо погибала от ожидания. Может быть, кому-нибудь это покажется смешным - ведь все кончилось быстро. Но кто знал тогда, что так все кончится? Пусть это кому-нибудь покажется смешным, но я теперь понимаю, я знаю теперь, как ждали отцов, братьев, сыновей, мужей с войны, сходя с ума от самого тяжкого - неизвестности…

Они приехали под вечер 21-га. Счастливые. Муж сказал "Мы победили!" И это не показалось мне ни патетическим, ни смешным. Я тоже была счастлива. Впервые за многие дни. Или годы? И не только потому, что вернулись мои мальчики. И не только потому (да простит мне Бог!), что среди фамилий погибших в Москве, я не услышала знакомых фамилий. Не спешите упрекать меня в бессердечии. Как у всех, душа моя содрогнулась, когда стала известно о гибели московских ребят. И все же, все же…

1
{"b":"120128","o":1}