Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Они бегут по трапу к крейсеру, пригибаясь под выстрелами, у самого входного люка падает Клеа. Юрис останавливается, поворачивается, наклоняется над пятнадцатилетней девочкой, с которой они всю жизнь были вместе — Клеа, моя подруга, моя сестра, мое второе я! — но из корабля выскакивает отцовский гвардеец и впихивает ее в дверь. Железный лязг, гудение двигателя, пушечный залп — и, втягивая на ходу трап, "Ураган" вываливается наружу через разбитые ворота нижнего ангара.

— Маэстро, госпожа Юрис на борту, с ней все в порядке! — кричит гвардеец в рацию.

Но с ней не все в порядке. Она сидит на коленях на железном полу грузового трюма, в порванном, обожженном выстрелами, заляпанном чужой кровью летном комбинезоне, и тихо воет на одной ноте, раскачиваясь вперед-назад. Клеа! Моя сестра, моя подруга, мое второе я!

"Ураган" содрогается под ударами пушек чужого флота, пробравшегося из Дизита через Грандстрим, судорожно отплевывается. Уходит.

Флагман дизитцев разворачивается, гонится за ним.

— Скорострельными по уходящему кораблю, адмирал, — спокойно говорит тощий белокурый гильдеец, сидящий в свободной ленивой позе рядом с Филиппом Роу.

— Да, господин Эраклеа, — отвечает Филипп Роу необыкновенно почтительно. — Правый борт, скорострельными по гильдейскому крейсеру — огонь!

Страшный грохот, "Либерасьон" вздрагивает, кренится, Алекс падает и летит куда-то… Удар.

Темнота.

…Разбитый "Либерасьон" дрейфует в Грандстриме.

— Маэстро, у нас недостаточно топлива, — сообщает главный инженер "Урагана" Дагобел. — Предлагаю снять все, что можно, с дизитского корабля.

— Я больше не маэстро, — отвечает бледный лысый человек в грязной белой мантии. — Двигатель в твоем ведении, тебе и решать. Только быстрее, пока нас не нашли.

Когда крейсер свергнутого маэстро отваливает от мертвого "Либерасьона", на борту запасные топливные баки с дизитского флагмана и двое дизитских подданных: судовой повар в страшных ожогах — его обварило кипятком, — и мальчик двенадцати лет с разбитой головой. Оба дышат, но надолго ли — неизвестно. Оба плохи.

Больше живых на "Либерасьоне" не обнаружено.

— 6-

Ромашки такие маленькие и наивные, с желтыми жесткими серединками и нежными, узкими белыми лепестками. Растут где угодно, в воде почти не нуждаются, не боятся равнодушных ног, а те идут, не зная о существовании ромашек, и топчут, топчут… Не со зла — просто ноги считают, что они главнее, чем ромашки.

Мы с тобой тоже как ромашки. Нас ничто не берет. Хоть наступи, хоть камень кинь, хоть колесом переедь — выпрямимся снова. И будем смотреть себе в небо и перемигиваться с облаками.

— 7-

Горячее солнце бьет через окно прямо в лицо.

Мальчик пытается отвернуться, но получается плохо: голова тяжелая, как каменная, а от попытки пошевелиться начинается болезненный ритмичный стук в висках.

— Свет, — говорит он и не узнает своего голоса: жалкий глухой сип.

— Очнулся, — произносит рядом незнакомый гулкий баритон, перекатывающийся в больной голове, как ядро в железной бочке. — Ну, значит, не помрешь. Здравствуй, парень!

Алекс с трудом поднимает веки. Над ним высокий бледно-зеленый потолок, за окном по ослепительно синему небу бегут белые пушистые облака.

— Парень, — снова окликает незнакомец. Ну что пристал? Не видишь, человеку плохо?

Алекс скашивает взгляд на голос. Здоровенный лохматый молодой мужик разбойничьего вида сидит на соседней койке. У него забинтовано полголовы, но ухмыляется он залихватски.

— Точно, ожил, — радуется забинтованный. — Я Уокер, а ты кто?

Уокер говорит внятно, но со странным акцентом — Алекс никогда раньше такого не слышал. Дома произносят иначе, и гильдейские…

И Алекс вспоминает внезапный грохот, вспышку… и полет через Грандстрим… и лейтенанта Веи…

— Я Алекс, — говорит он слабым голосом, но четко. — Александр Роу, младший сын адмирала Филиппа Роу. Мы шли через Грандстрим и стреляли в гильдейских. Это… Это что — Анатоль?

— Анатолее не бывает, — смеется Уокер.

— Абрикосы, — шепчет Алекс, теряя сознание.

Когда он очнулся снова, на тумбочке возле кровати одуряюще пахли два абрикоса.

— 8-

Двенадцать лет. Темные, почти черные волосы отросли, на глаза падает густая неровная челка, которую он время от времени стряхивает набок, смешно вздергивая голову. Начал вытягиваться, поэтому нескладен — ноги и руки слишком длинные, тощий. Шустрый — не ходит, а бегает, везде сует нос. Очень интересуется техникой и оружием. Машины его завораживают, но созерцать их благоговейно он может не долее 7 — 10 минут, дальше ему необходимо узнать, как это устроено внутри. Если вы хотите, чтобы мальчик вам не докучал, дайте ему пару гаечных ключей, отвертку и двигатель, какой не жалко. Пока не разберет до винтика, покой вам обеспечен. Позже можно сказать: "А теперь собери обратно", — и снова надолго воцарится благословенная тишина. Случается, что после таких манипуляций техника, которую вы уже собирались сдать на переплавку, начинает работать.

О машинах может говорить бесконечно, но во всех остальных случаях молчит. Никогда не рассказывает о своей семье. Бывает, забивается в темный угол, сидит там тихо, и лучше его в это время не трогать. Он выберется на свет сам, встряхнет челкой, шмыгнет носом и полезет копаться в каком-нибудь ржавом железе.

В естественном состоянии перемазан машинным маслом, под ногтями траурная кайма, пальцы в ссадинах, ноги в синяках, любимая одежда — какую не жаль.

— 9-

Юрис Бассианус сидит на траве, поджав ноги в серых полотняных брюках. Папино поместье. Надо же, у папы, оказывается, есть в Анатоле поместье. Или это ему только что император подарил? Папы нет дома — он в столице.

Дядя Анастас ей не понравился. Он как будто радовался падению клана Бассианусов. "Что, теперь ты частное лицо, Мариус! — гудел он в бороду. — И каково это — с небес да на нашу пыльную землю? Ты слишком высоко сидел, жизни не видел. Ну теперь увидишь…" Но он тоже не знал жизни — из своего заоблачного дворца. Юрис и то знает больше. Она знает, как мало в Анатоле воды, как выжжена трава за пределами отцовского сада. Она убегала в город и познакомилась с местными ребятами. Все в поместье с ума посходили: о боги, госпожа пропала! А она вернулась из Миесса вечером, полная новых странных впечатлений — о которых некому было рассказать, потому что Клеа осталась в Грандстриме. Маленькая окровавленная фигурка в белом летном комбинезоне, рассыпавшиеся светлые волосы… Клеа!

Госпожа Эррин Трелей, приставленная к Юрис местная учительница хороших манер, приходила в отчаяние от вечных серых или коричневых брюк с карманами и линялых маек, которые подопечная всегда умудрялась где-то находить. Платья с оборками пылились в гардеробной вместе с шелковыми лентами для волос. Дикая гильдейка, ничего не понимающая в приличиях. Убегает при первой же возможности в Миесс и носится там с самой простецкой ребятней. Как прикажешь с такой заниматься? Не то что не слушает — ее и дома-то нет! А потом является из столицы господин Бассианус — и откуда что берется! Глаза опущены, прическа волосок к волоску, даже платье приличное, приседает, как положено: "Да, папа, конечно, папа"…

Вчера она сказала: "Нет, папа". Нет, она не поедет в столицу и не будет жить во дворце. Конечно, отец скучает без нее, но он все равно занят с утра до вечера своей непостижимой политикой — дядя Анастас моментально привык к его советам. Отец долгие годы правил Гильдией; столько, сколько он, никто не знает ни о Гильдии, ни о Дизите. А Дизит при новых гильдейских правителях обнаглел и так и валится на анатольские головы из Грандстрима. Император Анастас спешно модернизирует флот: воздушная война разгорается все шире и шире.

Юрис сидит на траве в тени цветущей оливы, поджав под себя ноги в серых полотняных брюках, и размышляет — не пора ли уже дунуть через забор в город? Там Никос, Агата и Катти, а Лиз обещала показать катер, на которых они тут летают — ваншип. Юрис расспрашивала об устройстве двигателя и приборах, но мало что поняла из объяснений. Какая-то совсем другая, примитивная, но эффективная машина.

2
{"b":"133144","o":1}