Литмир - Электронная Библиотека

могу... Все напрасно. Здоровенный командир отделения—Лапига стоял надо мною, как

медведь на дыбках, глядел непреклонно:

— Приказано поднять всех.

И не успел я очнуться, как уже шагал в строю, с лопатой на погоне, и толстым со сна

голосом подхватывал бравую песню:

...За прочный мир, в последний бой

Летит стальная эскадрилья-а!

Каждому досталось разгружать по вагону. С непривычки я взялся за дело ретиво, через

полчаса набил на руке мозоль, плюнул и сел перекурить. Я начал понимать, что такое

инжбат.

С затаенной тоской я поглядывал на состав. Он уходил во тьму длинный, нескончаемый; в

молочном свете прожекторов копошились на вагонах согнутые фигурки, взмахивали

лопатами...

Только на соседнем вагоне лопата была бесстыдно воткнута в гору нетронутого гравия.

Там лежал, закинув руки под голову, веселый парень —рот до ушей, нос кнопкой, ангельские

светлые глаза прищурены.

Парень качал ногой в обмотке и беспечно посвистывал соловейчиком. Я невольно

позавидовал ему, потом вспомнил, что где-то близко ходит сержант Лапига, и зависть моя

прошла.

Парень заметил, что я курю. Скатился с вагона, стреканув тоненькими ногами, присел

рядом.

—Дай бумажки твоего табачку завернуть. А то у меня спичек нету.

Я дал. Парень затянулся, поежил плечами от ночного холодка.

—Сачкуешь? — спросил я снисходительно.

—Что ты! — оскорбился парень. —Я по инструкции.

— По какой же?

—А такой: «ешь — потей, работай — мерзни, на ходу тихонько спи»... Разве не знал?

—Нет, — сказал я. — Не доводилось.

—А еще в ефрейторы метишь. Парень прикидывающе глянул на мой вагон. Гравия там

было скинуто мало, едва покопана верхушечка. Откровенно говоря, я не сильно опередил

этого парня, хоть и не свистел.

—Я тебя ждал, — сказал парень. — Слыхал такое слово «рационализация»?

— Ага, — ответил я оскорбленно. — Слыхивал.

—Хочешь, устрою?

—Чего?

—Рационализацию.

Он вытащил из кармана моток проволоки, прикрутил один конец к черенку лопаты, а

другой конец намотал на руку.

—Пошли. Влазь на вагон и тыкай! Так я познакомился с Петей Кавунком и с его

«рационализацией» — аппаратом типа «копай глубже, кидай шибче». Забравшись на вагон, я

вгонял лопату в гравий, а Петя, стоя внизу, дергал ее к себе. Лопата ехала на край вагона и

сама спихивала гравий под откос...

Скажи мне кто-нибудь раньше, что такую вещь, как лопата, можно усовершенствовать,—

я бы посмеялся. Можно выдумать шагающий экскаватор, атомный ледокол, космическую

ракету. Но лопату не изменишь, она проста и гениальна, как обеденная ложка.

Так я думал, но появился Петя Кавунок с мотком проволоки, и мои убеждения потерпели

крах. Мы быстро приноровились к аппарату, взяли темп. Я втыкал, Петя —дергал, гравий

послушно летел под откос. Не надо было нагибаться, размахивать руками, кидать... Трах —

дерг! Трах — дерг!..

Оба наши вагона мы кончили разгружать утром. Мы не отстали от других солдат, даже

кому-то помогли. Правда, руки у меня висели чугунные, горячие, но я был доволен, и на

обратном пути гордо шагал возле Пети.

А Петя не знал, что такое тщеславие. Он смотал проволоку, сунул ее опять в карман и

тотчас забыл о своем аппарате.

На обратном пути петь уже не хотелось. Шли молча, нестройно шаркая сапогами по

белой, пыльной дороге. Но продолжалось это недолго.

Вскоре роту догнал старшина — бравый сверхсрочник в выгоревшей фуражке и

блистающих сапогах. Он скомандовал шаг на месте.

—Что за вид? — недовольно спросил старшина. — Позор! Подбородочки выше! Грудь

вперед! Ать-два!..

Мы задрали подбородки и гулко забухали каблуками.

—Запевай! —приказал старшина, обращаясь почему-то ко мне...

—Не... могу...

Запевай!

Да не могу я!

Как фамилия?!

«По долинам и по-о взго-орьям. ..»

Я всегда стеснялся петь публично. Не раз говорили мне, что это не моя стихия. Но тут я

запел. Я налился кровью и заревел таким голосом, что Петя вздрогнул и отшатнулся от меня.

Не знаю, как бы я выдержал, если б не подхватили остальные солдаты.

—Ясно, — сказал старшина, прослушав первый куплет. — Отставить. Проба не удалась.

Кавунок, запевай.

Не задумываясь, Петя открыл рот и затянул про стальную эскадрилью. Может, его

исполнение и не поднималось до высокого художественного уровня. Но по сравнению с

моим оно было почти шаляпинским. И мы допели до конца эту песню.

После возвращения в казарму нам дали короткий отдых, а потом снова подняли:

предстояла срочная работа на аэродроме.

Сначала мы с Петей варили смолу в черном котле, на костре, и этой смолой мазали

опалубку для бетонных плит. А затем нас послали на камнедробилку.

Она оказалась гигантской машиной. Почему-то еще издали, только приближаясь к ней, я

почувствовал робость.

Это был двухэтажный агрегат, рассчитанный на то, чтобы перемалывать целые гранитные

скалы. Он содрогался от ярости, глотая камни, и пускал кверху клубы зеленой пыли. Стоя

над бункером, я старался не глядеть вниз, где в стальных зубьях крошились на части пудовые

валуны.

—Нажмем! —весело кричал Петя и подталкивал меня в бок.

А я не мог нажать. У меня падало сердце, и очень хотелось присесть, чтобы унять дрожь

в ногах. Я попросту боялся этой машины, и так и не справился с собою до конца работы.

3

Уже стемнело, когда после ужина мы вернулись в казарму. Я очень устал, хотелось

вздремнуть. Потихоньку забравшись на койку, я прилег не раздеваясь.

Через минуту послышались грузные, размеренные шаги, и передо мной встал сержант

Лапига. Я заюлил глазами, состроил сладкую улыбочку:

—Мне немножко! До отбоя долго...устал...

Только на миг промелькнуло в глазах начальства сочувствие. Потом взгляд сержанта

опять стал бесстрастным; дождавшись, пока я кончу, Лапига сказал:

—Не положено.

Он считал лишними объяснения. Короткую фразу он опустил, как топор. И я покорился:

да, действительно, не положено валяться на койках в неурочное время.

Я оправил матрас, вздохнул и побрел в комнату просветработы. Там мои товарищи

проводили свободное время.

Посредине комнаты находились столы с подшивками газет. У стены возвышался щит с

портретами отличников. В середине его висела фотография Пети Кавунка: рот мужественно

сжат, грудь колесом, и только ангельские глаза по-прежнему светлы и безмятежны. И я снова

позавидовал Пете,— везет человеку, столько талантов...

Сам Петя сидел за столом и перелистывал журнал.

—В шахматы можешь? — спросил он меня.

И впервые за этот несчастливый день я воспрянул духом. Я почуял, что смогу взять

реванш за все неудачи. Здесь-то я себя покажу!

—Могу, — сказал я, сдерживая трепет.

—Давай!

Мы кинули жребий, расставили фигуры. Тотчас вокруг собралась толпа. Навалились на

спину, сопели над ухом, чей-то длинный, как велосипедный насос, палец повис над моей

пешкой:

—Ну-ка, двинь ее сюды...

Но я напрягся. Я не обращал внимания на помехи. Очень быстро было разыграно острое

начало.

—Видал? — спросил я Петю. — Королевский гамбит, это тебе не шуточки...

—Так, — сказал Петя, почесывая подбородок. — Значит, королевский? ..

Я видел, что противник мой в затруднении. Я это чувствовал. И я гнал партию вперед, не

давая ему опомниться. В голове моей уже складывался великолепный эндшпиль, недавно

разработанный Ботвинником. Победа близка!..

И вдруг все рухнуло.

Петя не знал чемпионских законов. Он не стремился именно к этому эндшпилю. И он

равнодушно пожертвовал фигуру, за которую, по всем правилам, должен был драться. И

великолепно начатая партия вывернулась наизнанку.

2
{"b":"251232","o":1}