Литмир - Электронная Библиотека

- Хоу, хоу, жях, гай-гай... У начала пастбища коровы предоставлялись самим себе. Целый день они будут пастись на стыке леса и альпийских лугов, где есть все, что им надобно: трава, тень, вода.

Коровы спокойно пасутся, и пастухи чувствуют себя свободными от забот. Можно и самим чем-нибудь заняться. Например, жвачкой. У старых елей, в местах, где сбита кора, выступают смоляные сгустки. Есть мягкие, прозрачные, как вода. Это писе молодая смола, ее не жуют. Но есть твердые, кан намень, и желтые, как янтарь. Это нашк. Когда нашк начинают жевать, он рассыпается на зубах на мелкие кусочки, обдавая язык мучной пудрой. Потом постепенно мягчеет, розовеет, становится податливым, как воск. Жевать его приятно. От нашка зубы делаются чистыми, нан зерна белой кукурузы.

Конечно, за коровами надо еще присматривать, чтобы далеко не разбредались, но нак хочется подняться выше, к скальному гребню горы, заглянуть на другую сторону, увидеть вблизи Ушбу!

Чхумлиан первый подбивал на такие прогулки. Путь был не близок Надо было пересечь огромное холмистое пастбище, на котором паслись молодые и взрослые быки (завидев людей, они тянулись мордами, просили соли), перейти через остатки зимнего снега. По мелним осыпям и легким скалам пастухи выбирались на гребень и шли по нему еще добрый километр, прежде чем отыскивали подходящую точку, откуда хорошо видна вся Ушба. Двурогая загадочная гора стояла совсем рядом, окутанная легким, как кисея, туманом. Ее левая вершина торчала скальным зубом, а правая - напоминала белый шатер.

Восходитель - _0.jpg

С седловины спускался длинный висячий ледник, похожий на остановившуюся в прыжке лавину, которой словно в детской игре, кто-то сказал «замри».

С этой высокой точки хорошо были видны все горы вокруг. Рядом с Ушбой стоял черный массив Чатына, за ним выглядывал снежный горб Бжедуха, а правее его - Далла-Кора с длинным рваным гребнем и Лекзыр. Правее Лекзыра, с зеленым поясом лугов и лесов, стояла теплая уютная вершина Бангуриани, самая близкая к Местии. Вдали на востоке царил белый Тетнульд. Справа и слева от него, точно копируя исполина, толпились большие остроконечные вершины-пирамиды. С юга панораму замыкал спокойный домашний Сванетский хребет со снежной Лайлой.

Налюбовавшись вершинами, ребята бежали вниз прыгали через камни, скатывались по осыпям и снежникам. Пора было собирать стадо и гнать домой. Привьшшие к дневной воле, животные упрямились

Рубашки прилипали к спинам пастухов. Скорее бы выгнать этих бестии из леса, где они так умело прятались у нижнего брода гонки, наконец, заканчивались. Коровы входили в ручей и, вытянув шею, не спеша пили воду. К ручью припадали и пастухи.

Нет ничего прекраснее входить в селение со стадом при догорающей заре. Коровы идут кучно, дружно. И мычат они вечером как-то по-особенному трубно протяжно, вытягивая звук с низкого тона до самого высокого. Словно говорят: встре-ча-ай... Некоторые озяйки выходят к околице и издали зовут своих любимиц. Быстро разбредается стадо по дворам, желтая пыль теплым молочным запахом долго еще висит в воздухе.

По характеру Чхумлиан был не только упрямым, но и честолюбивым. Не прочь был похвастать школьными отметками, своей ловкостью, отцовской славой, - чем угодно. Когда его приняли в пионеры и повязали кумачом шею, он так возгордился, что всю неделю, невзирая на уговоры родителей, спал в пионерском галстуке.

А когда Като, бойкая и задиристая девчонка, сказала в шутку, что он боится один ходить в лес, Чхумлиан постарался доказать, что она болтает чепуху. Впрочем, отличиться ему помог случай: домой не пришли коровы.

Я их мигом пригоню, заявил мальчик. Он добрался до леса, когда сгустились сумерки.

Хяпш, хяпш, звал Чхумлиан.

Коровы не попадались. В полночь темноте он выбрался к верхней поляне. Спугнутое стадо поросят, как горох, прокатилось от родника в чащу.

Хяпш, хяпш...

Ни хруста ветки, ни шороха. Темнота хоть глаз выколи. Изредка пролетали светлячки, и тогда казалось, что кто-то прошел мимо с горящей цигаркой. Совсем рядом ухнул филин. Одинокому путешественнику стало жутко, и он полез на дерево...

А когда утром стадо вновь выходило из села, навстречу ему шагали две коровы и Чхумлиан. Теперь беглянки дня три будут сидеть дома и есть (в наказание!) сочную чучелу, любимое коровье блюдо. Чучела заставит их почувствовать всю прелесть домашнего очага, и они уже не захотят оставаться в лесу на ночь.

После этого случая еще долго говорили о том, как Чхумлиан один ночевал в лесу...

А ты смелый, сказала Като. Чхумлиан небрежно посмотрел на девочку: какие могли быть на этот счет сомнения!

Трудное время

1941 год навалился на семью двойным горем: войной и тифом. И если первая беда гремела еще далеко на западе, то вторая вошла прямо в дом. Во время осенней вспышки тифа в Местии переболела почти вся семья.

Первым захворал десятилетний Бидзина. Александр тправил его с Марьямул на кош в Лагунвари, чтобы изолировать больного сына от других детей. Сам же прописал и лечение: чеснок с аракой. Чеснок как лекарство арака для сна. Похоже, это нехитрое снадобье и спасло Бидзину. Вернувшись с коша, слег сам лекарь. Его отправили в беспамятстве и бреду в больницу. Следующей жертвой стала старшая дочь Виссариона Керикмез. Через три недели она умерла. Вслед за ней скончался Александр. Бедная Фацу обезумела от горя. Вскоре тиф скосил и ее. Тифом переболели тогда и Чхумлиан, и Ира и Филипэ, но выжили. После этой страшной осени в большой дружной семье не осталось ни одной супружеской пары. Виссарион лишился жены, Марьямул - мужа, бабушка Тэрро умерла за год до вспышки тифа.

Чхумлиан глубоко переживал потерю матери. Отец за делами и восхождениями не шибко баловал его нежностями, вся ласка шла от нее. Старики говорили - мать хранительница очага, святая святых сванского дома, дети в вечном долгу перед матерью. Чтобы отблагодарить мать, надо в собственных ладонях изжарить ей яичницу на огне или трижды накормить мясом неродившегося туренка. Он бы, наверное, так и сделал, как велит поверье, но нет уже матери, некого лагодарить. Раннее сиротство поселило в глазах его печаль, проступавшую потом даже в минуту веселья.

Долгий траур стоял в доме. Особенно убивалась Ева. Она пряталась на сеновале и плакала. Помнится, сказал ей тогда отец:

- Не надо прятаться, дочь моя. Плачь на людях.

Никогда не стесняйся правды. Долго еще в дом не приходили гости: люди боялись заразиться тифом. Заходили только дядя Восеб и друзья Чхумлиана Марлен и Миха. Они ничего не боялись. К весне 1942 года в поредевшей семье стала налаживаться нормальная жизнь. Самым крепким в горе был дедушка Антон. Он подбадривал всех, учил стойко переносить беды. К нему тянулись.

Едва оправились от одного несчастья, как надвинулось другое: к дому неумолимо приближался фронт. Люди в селениях говорили о предстоящих бомбежках. Разгром фашистов под Москвой зимой сорок первого вселил надежду на скорое окончание войны. Однако сорок второй нес новые огорчения: наши отступали. Горцы всматривались в карту, висевшую в сельсовете, 4 июля оставлен Севастополь, 24 июля Ростов-Дон. Фашистские армии, словно прорвав плотину, вливались в междуречье Дона и Волги и стремительно катились к Кавказу. В первой декаде августа они захватили Армавир, Ставрополь, Минеральные Воды, Пятигорск, Кисловодск, подошли к Нальчику, вступив на землю соседней Кабардино-Балкарии. 10 августа пришла очередь Майкопа, 11 августа Краснодара, потом Моздока. Враг двигался к Санчарскому, Марухскому, Клухорскому и другим перевалам Западного Кавказа. Вскоре гитлеровцев заметили на склонах Эльбруса.

Земляки, побывавшие на антифашистских митингах в Тбилиси и Орджоникидзе, рассказывали, что Гитлер задумал захватить хлеб юга, нефть Кавказа и посадить страну на голодный паек, как Ленинград. Говорили о хитрости и коварстве врага.

К сванским селениям со стороны Зугдиди начали Подходить регулярные части. Говорили, что войсками командует Константин Леселидзе. Чхумлиану казалось, что на защиту перевалов идет целая армия грузин под предводительством грузина-командира. Он был удивлен, когда увидел в потемневших от пота гимнастерках нетолько грузин, но и русских, украинцев, армян, казахов, узбеков, туркмен, азербайджанцев... Все эти люди пришли защищать Грузию, ее высокогорные селения, его ланчвальский дом. Может быть, тогда, в сорок, втором еще детским умом он начала постигать смысл слова «Отечество». Чхумлиан со сверстниками бегал к бойцам, приносил нарзан. Дни стояли знойные. Было приятно видеть, как запыленный красноармеец запрокидывал кувшин и пил с наслаждением, долго, жадно. Струйки нарзана проливались у краев губ, стекали по подбородку и шее, оставляя на коже светлые полосы. Спасибо, говорил боец, а иногда, подмигнув, добавлял: Ивасухари. Так, кажется, по-вашему..

2
{"b":"272967","o":1}