Литмир - Электронная Библиотека
A
A

К моему изумлению, господин зашелся смехом.

– На это стоило бы посмотреть! Значит, ты в двойной опасности. Такое оскорбление должно быть отомщено. Однако отныне ты под моей защитой. Я не отдам тебя Йоде.

– Вы спасли мне жизнь, – сказал я. – С этого дня она принадлежит вам.

По неведомой мне причине незнакомец снова рассмеялся.

– Перед нами длинный путь, который предстоит пройти с пустым желудком и в промокшей одежде. До рассвета нужно перейти горы.

Мужчина быстро зашагал вперед, и я побежал за ним, пытаясь не стучать зубами и унять дрожь в ногах. Я не знал даже имени незнакомца, но хотел, чтобы он гордился мной и никогда не пожалел, что спас мне жизнь.

– Я Шигеру из рода Отори, – представился он, когда мы начали подниматься к перевалу. – Из города Хаги. Когда я в пути, я не называюсь своим именем, и ты этого не делай.

Хаги был для меня столь же далек, как луна. Я слышал об Отори, но ничего не знал о них, кроме того факта, что члены клана Тоган разгромили их в великом сражении на равнине Егахара.

– Как тебя зовут, мальчик?

– Томасу.

– Распространенное имя среди Потаенных. Лучше забудь его. – Он долго молчал, а потом коротко произнес: – Тебя будут звать Такео.

Итак, между водопадом и вершиной горы я потерял свое имя и стал новым человеком, связавшим свою судьбу с Отори.

Рассвет застал нас, замерзших и голодных, в деревне Хинодэ, известной своими горячими источниками. Прежде я никогда не уходил так далеко от своего дома. Все, что я знал о Хинодэ, рассказали мне ребята в деревне: мужчины там мошенники, а женщины горячие, как серные источники, и лягут с тобой за бокал вина. Мне не довелось проверить ни то, ни другое. Никто не посмел обмануть господина Отори, а единственная встретившаяся мне женщина была женой хозяина гостиницы, которая подавала нам завтрак.

Я стыдился своего внешнего вида: грязной, запачканной кровью одежды, которую мать так часто латала, что невозможно было определить ее первоначальный цвет. Я не мог поверить, что господин желает, чтобы я ночевал вместе с ним в гостинице, и думал остаться в конюшне. Видимо, господин Отори просто не хотел упускать меня из вида. Он велел женщине постирать мою одежду и отвести меня к горячему источнику помыться. Когда я вернулся, сонный после ночи в пути и разомлевший от теплой воды, завтрак был уже подан, и господин Отори приступил к нему. Жестом он велел мне присоединиться. Я встал на колени и произнес молитву, которую мы всегда читали перед едой.

– Не делай этого, – сказал господин Отори, – даже когда находишься один. Если хочешь жить, тебе придется забыть все обычаи. Теперь все будет иначе. Есть на свете и более ценные вещи, за которые стоит умереть.

Наверное, истинный верующий настоял бы на молитве. Интересно, как поступили бы ныне мертвые люди моей деревни. Я вспомнил их пустые и в то же время удивленные глаза и прекратил молиться. Аппетит пропал.

– Ешь, – проговорил господин вполне любезно. – Не хочу нести тебя на себе всю дорогу в Хаги.

Я заставил себя проглотить немного пищи, чтобы не вызвать презрения господина Отори. Затем он послал меня приказать женщине стлать постель.

Мне было неловко просить ее об этом: я боялся, что она засмеет меня и спросит, не отсохли ли у меня руки, к тому же нечто странное происходило с моим голосом. Я чувствовал, как голос покидает меня, словно слова не способны выразить то, что видят глаза. Тем не менее, уловив, что я хочу, женщина поклонилась мне почти так же низко, как господину Отори, и поспешила повиноваться.

Господин Отори лег, закрыл глаза и тотчас провалился в сон.

Я думал, что тоже усну мгновенно, но мой возбужденный разум не мог успокоиться. Ожог на ладони пульсировал, и я слышал все происходящее вокруг с необычной и несколько тревожившей меня ясностью: каждый звук деревни, каждое слово, произносимое на кухне. Мысли непрестанно возвращались к матери и маленьким сестренкам. Я успокаивал себя, что не видел их трупов. Они, возможно, убежали и находятся в безопасности. В деревне все обожали маму. Она любила жизнь. Мама, хотя и родилась Потаенной, не отличалась фанатизмом. Это она зажгла в часовне ладан и взяла приношения богу горы. Конечно же, моя мать, с ее широким лицом, шершавыми ладонями и медовой кожей, не умерла, не лежит сейчас где-то под небом с опустевшими удивленными глазами, рядом с дочерьми!

Мои собственные глаза были далеко не пусты: они наполнились слезами. Я уткнулся лицом в одеяло и попытался задушить плач. Плечи вздрагивали, легкие хватали воздух. Вскоре я почувствовал, как мне на плечо опустилась рука, и господин Отори тихо сказал:

– Смерть приходит нежданно, жизнь перед ней беззащитна. Никому этого не изменить ни молитвами, ни заклинаниями. Дети плачут, когда сталкиваются с ней, но взрослые сдерживают себя. Они вынуждены мириться с ней.

Его голос сорвался на последнем слове. Господин Отори был повергнут в горе не меньше, чем я. Лицо напряглось, а слезы все же капали из глаз. Я знал, по ком плачу, но его спросить не смел.

Я, должно быть, уснул, потому что мне виделся сон, будто ужинаю из той домашней чаши, изгибы которой знаю как свои пять пальцев. В супе был черный краб, он выпрыгнул из варева и побежал в лес. Я помчался за ним и вскоре потерялся. Попытался выкрикнуть, что заблудился, но краб похитил мой голос.

Меня разбудил господин Отори.

– Вставай!

Дождь кончился. Судя по солнцу, был полдень. В комнате душно, воздух тяжелый, недвижный. Набитый соломой матрац отдавал кислятиной.

– Не хочу, чтобы меня настиг Йода с сотней воинов только из-за того, что мальчишка сбросил его с коня, – добродушно проворчал господин Отори. – Нам нужно быстренько отправляться в путь.

Я ничего не ответил. На полу лежала моя одежда, постиранная и высушенная. Я молча надел ее.

– И как же ты посмел восстать против Садаму, когда боишься сказать мне и слово…

То, что я чувствовал по отношению к господину Отори, было не совсем страхом, скорей, всеобъемлющим благоговением. Казалось, один из божьих ангелов, или духов леса, или героев старых времен неожиданно возник и взял меня под свою защиту. Тогда я не смог бы описать его внешность, потому что ни разу не остановил на господине Отори прямого взгляда. Когда я украдкой ловил выражение его лица, оно всегда отвечало мне спокойствием – не суровостью, а скорее отсутствием чувств. Я и не знал, что он может улыбаться. Ему, вероятно, было около тридцати или даже меньше, выше среднего роста, широкие плечи. Красивой формы руки со светлой, почти белой кожей завершались длинными неугомонными пальцами, которые словно созданы, чтобы обрамлять собой рукоятку меча.

Руки господина Отори потянулись к оружию и подняли его с циновки. При виде этого действа я вздрогнул. Его меч наверняка познал мягкость плоти, жизненный сок крови десятков людей, слышал их последний крик. Я был напуган и заворожен.

– Ято, – произнес господин Отори, заметив мой трепет. Он рассмеялся и похлопал по потрепанным черным ножнам. – Он в одежде путника, как и я. Дома мы оба одеваемся более изящно!

Ято, повторил я про себя. Меч, который спас мою жизнь, забрав чужую.

Мы вышли из гостиницы и направились мимо горячих источников Хинодэ, отдающих серой, вверх по еще одной горе. Рисовые поля уступили место бамбуковым рощам, почти таким же, как вокруг моей деревни; затем пошли каштаны, клены и кедры. Лес испускал испарения от солнечного тепла, хотя кроны деревьев и не пропускали много света. Мы дважды наткнулись на змей: одна из них – маленькая черная гадюка, другая, покрупней, – чайного цвета. Она извивалась кольцами и сразу исчезла в подлеске, словно почувствовала, что Ято может отсечь ей голову. Пронзительно пели цикады – стонали со сверлящей монотонностью.

Несмотря на жару, мы шли довольно быстро. Иногда господин Отори отрывался вперед, и мне приходилось тащиться вверх по тропе чуть ли не в одиночестве, слыша лишь его шаги, нагонять его на вершине перевала, где он на время останавливался, созерцая горы, за которыми простирались новые горы, всюду покрытые непроницаемым лесом.

3
{"b":"91718","o":1}