Литмир - Электронная Библиотека

— Ну и что ты обо всем этом думаешь, Алеша?

Могу ли я о чем-нибудь думать сейчас? Я в изнеможении прислонился к стене. Потом, собравшись с духом, сказал:

— Алитора.

— Чушь! — говорит командир. — Впрочем… Ну а Веншин?

— Веншин тот же. Я заметил на его левой щеке кровоподтек, который он имел до нашего ухода.

— И он никак не реагирует на появление второго Акопяна?

— Он поглощен работой и, верно, даже не заметил, что Акопян вообще уходил из салона.

— Н-да…

Шаров долго ходит вокруг распростертого тела пилота. Наконец он останавливается и спрашивает:

— Она утверждала, что алиторы абсолютно неразличимы между собой?

— Да, так она говорила. Люди двойных алитор обретают различие только со временем. Это легко проверить — тот, второй, Акопян не должен знать о нас ничего, начиная с того самого вечера, когда рассказывал про джед-джедаков.

— Я видел ее, — вдруг признался Шаров.

У меня перехватило дыхание.

— Я видел ее в тот момент, когда она уходила, — продолжал командир. — Я думал, это померещилось мне…

— Нет, не померещилось, — подтверждаю я.

— Что же нам делать? Тот, в салоне, должно быть, и не подозревает о существовании своего мертвого двойника…

— Должно быть, — соглашаюсь я.

— В таком случае я предлагаю устроить погибшему почетные похороны. Но второй ничего не должен знать об этом.

— Не должен. А чем мы докажем там, на Земле?

Шаров махнул рукой:

— Зачем нам доказывать? Мне, например, наплевать.

Мы уносим тело к шахте подъемника. Командир склоняется над скафандром и долго смотрит в темную щель перископа.

— Ладно, давай… — говорит он дрогнувшим голосом и нажимает сигнал общей тревоги.

Пронзительный крик сирены разносится по всему кораблю. И снова мне чудится в этом крике жалоба и прощание. Я закладываю блещущее броней тело пилота в пневматическую камеру и нажимаю рычаг. Мы поднимаем правые руки — прощальный салют космонавтов…

Рядом с нами появляется фигура в скафандре. Она отключает сирену и голосом Акопяна спрашивает:

— По какому случаю вы устроили здесь шумный праздник? Что-нибудь произошло?

— Заткнись, — строго говорит Шаров. — Помолчи немного.

— С какой стати? Я хочу знать, что случилось?

— Случилось то, чего уже не поправишь. — В голосе Шарова скрытая неприязнь. — Пришлось выбросить в космос твой скафандр.

— Это еще зачем?! — удивляется голос Акопяна.

— Так, ерунда… Заражен радиоактивностью.

— Ха! А я-то ломаю голову: куда мог деваться мой персональный скафандр?! Что ж, буду пользоваться скафандром Веншина. Тесноват, правда, но ничего, терпимо. А что это у тебя с рукой, дорогой?

И столько неподдельной тревоги слышится в этом вопросе, что мне становится не по себе. Не по себе и Шарову — я чувствую, он смущен.

— Да так… ничего особенного, — буркнул он.

— Хитришь, командир!.. Работа есть? Зачем вызывали?

— Иди заканчивай. В девятом секторе.

Некоторое время мы с командиром внимательно следим, как двойник Акопяна ловко орудует сварочным пистолетом. Накладывая ровные швы на поврежденные части теплоприемника, он не перестает удивляться:

— Эй, ребята, и когда вы успели развести здесь такое свинство? Стоило мне проспать свою вахту, и вот, пожалуйста!.. Кстати, всю ночь сегодня мне снились джед-джедаки. К письму, наверное.

— Пойдем, Алеша… Все в порядке.

Мы с Шаровым отправились в переходную камеру. За всю дорогу командир не произнес ни слова. Я тоже молчал. Но думали мы об одном и том же… С рукой Шарова я провозился около часа. Фаланги указательного и среднего пальцев были раздроблены. Удивляюсь, как он мог терпеть такую боль!.. Я извлек осколки костей и сделал все, что мог, чтобы кисть в дальнейшем не потеряла гибкости движений. Хирург из меня, прямо скажу, никудышный, но рентгеновский снимок показал, что операция прошла довольно удачно.

— Будет работать? — коротко спросил командир.

— Лучше, чем прежде, — поспешил я его успокоить. Я знал, что значит рука для такого человека, как Шаров. — Впрочем, теперь все зависит от вас. Покой и отдых.

— Покой и отдых… — задумчиво проговорил командир, поглаживая подбородок здоровой рукой.

Только теперь я заметил на его подбородке розовый шрам. Шаров перехватил мой взгляд и усмехнулся бледными губами:

— Это память о Марсе, Алеша. Поиски экспедиции Снайра проходили не так весело, как об этом рассказывал Акопян…

Командир направился к пульту навигационной машины. Я хотел было протестовать, но подошел Веншин и тронул меня за плечо:

— Оставьте, доктор, это все равно ни к чему не приведет. Такие, как он, покидают свой пост только мертвыми. Простите меня.

— Не понимаю, за что?!

— Гелиана… Я вам не поверил тогда.

Значит, он тоже пережил внезапность появления второго Акопяна… А может быть, даже он видел ее?..

Звякнула крышка люка переходной камеры.

— Ни слова при нем! — умоляюще прошептал я. — Ведь он такой же?

— Знаю, — кивнул Веншин. — Иначе я не допустил бы его к пульту. Куда вы дели того?..

Я махнул рукой в сторону шахты подъемника. Веншин понял.

— Это вы, пожалуй, напрасно. Впрочем…

Я с благодарностью пожал ему локоть.

Живой и невредимый Акопян — у меня не поворачивается язык назвать его по-другому, — весело насвистывая, выбрался из скафандра.

— Ку-ку, а вот и я! Готово, все последствия аварии ликвидированы. Вам надо было разбудить меня раньше.

Он подошел к Шарову сзади и тронул его за плечо:

— Уступи мне место, дорогой… Ну, как рука? Отлично? Ай да Алешка! Док, профессор — или как вас там? — примите искренние поздравления!

Шаров пересел в кресло слева. Он поправил руку на перевязи и, не оборачиваясь, объявил:

— Приказываю: экипажу «Бизона» занять свои места. Стартовое ускорение — три с половиной «же». Через восемь часов — разгон на полной тяге. Курс — двадцать девятый сектор эклиптики. Цель — Меркурий!

— Готов! — первым откликается Акопян. Голос его звучит торжественно и строго.

— Готов! — тихо произносит Веншин. Он, как всегда, занят своими мыслями.

Я тоже произнес это слово — «готов!» Собственное спокойствие удивило меня. Почему я так непривычно спокоен? Наверное, страшно устал… Нет, скорее всего я просто повзрослел за это время, возмужал… Окидываю взглядом салон, устраиваюсь в кресле поудобней и закрываю глаза. Где-то в глубинах сознания бродит в поисках выхода легкая грусть…

ЭПИЛОГ

Сейчас вокруг меня тихо кружит голубоватый шарик величиной с апельсин. Нет, это не тот загадочный шарик, который мне подарила девушка с неземными глазами, это плазменный ретранслятор биоизлучений, модель двадцать вторая — гордость нашего института. В шутку я отмахиваюсь от него рукой — ПРБ-22 пугливо отскакивает в сторону, мгновенно покрываясь яркими блестками.

Видно, как он ритмично пульсирует: в таком ритме бьется сейчас мое сердце. Я подхожу к окну и поднимаю штору. В кабинет врывается гомон белоснежного облака чаек, ветер, пропитанный запахом моря и солнцем.

Хорошо!..

Невдалеке виднеется главный корпус института, ослепительно белый, сверкающий стеклами крытых галерей. Там, в лабораторной тиши, десятки-биофизиков сейчас внимательно следят, как послушные лучики выписывают на экранах замысловатые частоколы моих биотоков. И среди наблюдателей — мой старый учитель профессор Шкловский. Я выполнил обещание — я принес ему свой замысел.

Возвращаюсь к столу. Ветерок шевелит исписанные листки, покачивает куст олеандра.

Я посмотрел на часы и сильно ущипнул себя за руку. Шарик побледнел и заметно увеличился в размерах.

Прозвучал гудок контрольного вызова: мои коллеги встревожены неожиданным всплеском «физиологического фона».

— Все в порядке, ребята! — кричу я в тонфоны переговорного устройства и не могу сдержать счастливого смеха, наблюдая, как ПРБ-22 выравнивает свой полет.

Делаю запись в дневнике испытаний: «Пятнадцать ноль-ноль. Болевые ощущения в области левого предплечья…» Далее следуют несколько строк специальных терминов врачебной диагностики, а в конце — заключение: «Реакция ПРБ последовала немедленно».

22
{"b":"21571","o":1}