Литмир - Электронная Библиотека

Проснулась я в пустом доме.

Глава 26

День, которого я с ужасом ждала, наступил. Отец должен был предстать перед судом по обвинению в изнасилованиях собственной дочери.

Моя мать, которая по-прежнему настаивала на роли жертвы в этом треугольнике, отказалась сопровождать меня на заседание суда. Вместо этого она, как обычно, отправилась на работу. Сержант, чувствуя, что мне необходима женская опора, сказал, что приведет свою жену, чтобы она присматривала за мной. Страшно волнуясь, я стояла у окна и ждала, когда они приедут.

Отец уже ушел в суд, оставив машину во дворе, и это лишь подтверждало слова его адвоката, который сказал мне, что отец уже не вернется домой и знает об этом. Что ж, по крайней мере, в то утро я была избавлена от его присутствия.

Я собралась в суд сразу, как только проснулась, за несколько часов до выхода. Надела серую юбку, блузку и школьный пиджак. Я не знала, имею ли право носить его теперь, но выбора у меня не было, поскольку не было и другого пиджака.

Нужно было вывести Джуди на утреннюю прогулку. Мой почти не тронутый завтрак давно остыл, когда звук подъехавшей машины возвестил о приезде сержанта. Одетый в свою будничную одежду — твидовый пиджак и серые брюки, он открыл передо мной дверцу машины и познакомил со своей женой, невысокой толстушкой, которая адресовала мне натянутую улыбку. Разговор в машине не клеился. Во время недолгой поездки до здания суда у меня перед глазами стоял холодный взгляд матери, с которым я теперь постоянно сталкивалась. Казалось бы, моя мечта о доме, где будем жить только мы вдвоем, была близка к осуществлению, но я уже давно поняла, что это не принесет счастья.

Наконец показалось суровое серое здание суда. Мои ноги вдруг стали ватными, когда я ступила в его огромный вестибюль. Адвокаты, барристеры и обвиняемые группками сидели на стульях, в которых не было ни эстетики, ни комфорта. Я устроилась между сержантом и его женой и задалась вопросом, где же отец, при этом радуясь тому, что не вижу его. Я ждала, когда меня вызовут, чтобы дать показания.

В то утро из зеркала на меня смотрело измученное, бледное, повзрослевшее лицо, в обрамлении аккуратной стрижки под пажа. Никакой макияж не мог замаскировать моей бледности и темных кругов под глазами, в которых не было ни оптимизма юности, ни подросткового восторга. Это было лицо девочки, в которой надежда и вера если не умерли, то, по крайней мере, в тот день отсутствовали.

Мне принесли чай, а потом дверь зала судебных заседаний открылась, и вышел одетый в черный костюм секретарь суда, которого я сразу узнала. Он быстрым шагом направился ко мне и сообщил, что мой отец уже дал показания и признал себя виновным, так что я буду избавлена от перекрестного допроса. Тем не менее у судьи был ряд вопросов ко мне, и секретарь провел меня в зал.

Мне дали Библию, чтобы я принесла клятву: «Говорить правду, одну только правду и ничего, кроме правды». Показали, где встать, и я оказалась лицом к лицу с судьей в парике, который с теплой улыбкой предложил мне присесть, что я и сделала с благодарностью. У меня пересохло во рту, и судья распорядился, чтобы мне принесли воды. Я пила воду маленькими глотками, смачивая сухое горло.

— Антуанетта, — начал он, — я хочу задать тебе несколько вопросов, а потом ты можешь быть свободна. Просто ответь, как сможешь. И помни, что тебя здесь никто не судит. Ты готова?

Зачарованная его белым париком и алой мантией, я прошептала:

— Да.

— Ты когда-нибудь рассказывала об этом матери?

Я ответила отрицательно.

Его следующий вопрос оказался неожиданным для меня, и я почувствовала в зале оживление, которого раньше не было.

— Ты имеешь представление о половой жизни? Ты знаешь, как беременеют женщины? — спросил он.

Я снова прошептала:

— Да.

— Тогда ты должна была бояться забеременеть?

Я посмотрела ему в лицо и вдруг догадалась, что ответ на этот вопрос очень важен.

— Он всегда чем-то пользовался, — произнесла я и расслышала вздох облегчения со стороны адвоката отца.

— Чем он пользовался? — был последний вопрос судьи.

— Это выглядело как воздушный шарик, — ответила я, поскольку с мальчиками не общалась и слово «презерватив» мне было не известно.

В тот момент я не знала, что мой ответ лишь подтвердил преднамеренность действий отца. Эти несколько слов обеспечили моему отцу тюремное заключение, а не содержание в клинике для душевнобольных, как на то надеялся его адвокат. Судья разрешил мне уйти, и я, избегая отцовского взгляда, покинула зал заседаний и вернулась на свое место в холле, где мне предстояло ждать вынесения приговора.

Я все смотрела на двери зала суда, и мне казалось, что прошло несколько часов, на самом же деле всего пятнадцать минут, прежде чем они распахнулись и оттуда вышел адвокат отца. Он сразу подошел ко мне.

— Твой отец получил четыре года, — сказал он. — При хорошем поведении его выпустят года через два с половиной. — В его голосе не было ни тени участия в судьбе своего подзащитного. — Он хочет тебя увидеть. Тебе решать, видеться с ним или нет. Ты не обязана.

Приученная к послушанию, я согласилась. Он повел меня в зал суда, где за решеткой на скамье подсудимых сидел отец. Страх покинул меня, когда я смотрела на человека, который мучил меня столько лет, и я ждала, когда он заговорит.

— Теперь тебе заботиться о матери, Антуанетта. Ты слышишь меня?

— Да, папа, — ответила я в последний раз.

Потом развернулась и пошла обратно, к сержанту и его жене.

— Судья хочет поговорить с тобой, — сообщил сержант, когда к нам подошел секретарь и жестом велел мне следовать за ним.

В тот день я во второй раз стояла перед судьей. Но теперь уже в его кабинете, где он был без парика и мантии. Он указал мне на стул и с серьезным видом объяснил, почему пригласил меня на приватную беседу:

— Антуанетта, со временем ты поймешь, а скорее всего, уже поняла, что жизнь несправедлива. Люди осудят тебя, а некоторые уже осудили. Но я хочу, чтобы ты внимательно меня выслушала. Я читал полицейские отчеты, видел заключения медиков. Я знаю, что произошло с тобой, и говорю тебе: ты ни в чем не виновата. Тебе совершенно нечего стыдиться.

Эти слова я надежно сохранила в своей памяти, чтобы извлечь оттуда, как только в этом возникнет необходимость. Закрытый суд может ограничить число присутствующих в зале, но не в силах заткнуть рот тем, кто остался на улице. Водители «скорой», медсестры, сами полицейские, не говоря уже о работниках социальной службы и двух учителях, — все они оказались в составленном матерью списке сплетников, когда она обнаружила, что весь город только о нас и говорит.

Люди не только говорили, но и делились на лагери. Коулрейн, родной город моего отца, колыбель упертого протестантства, обвинял во всем ребенка.

Я была развита не по годам, моя застенчивость воспринималась как странность, к тому же я говорила с английским акцентом представителя среднего класса, который никак нельзя было назвать популярным в Ольстере того времени. С другой стороны, мой отец был местным, прошел всю войну, вернулся домой с медалями и в глазах своей семьи, конечно, был героем. В Северной Ирландии, где не было воинской повинности, любой, кто добровольцем сражался в годы Второй мировой войны, считался храбрецом. Родные считали, что отец просто ошибся в выборе жены, взяв в спутницы жизни женщину, которая не только была на пять лет старше, но и свысока смотрела на его друзей и семью. Отец слыл компанейским парнем в пабах, чемпионом в любительском гольфе, блестящим игроком в бильярд — в общем, его одинаково любили и уважали и мужчины, и женщины.

Слово «педофил» в то время еще не было в ходу, да и в любом случае никто не осмелился бы применить его к моему отцу. Про меня же говорили, что я сама была не прочь, а когда забеременела, стала кричать об изнасиловании, чтобы спасти свою шкуру. Короче, довела родного отца до суда, свидетельствовала против него и вынесла полоскать грязное белье на улицу. Поскольку суд был закрытым, просочились лишь некоторые факты, но, даже если бы все они были напечатаны в газетах, я сомневаюсь, чтобы город поверил им. Люди, как я уже знала, верят тому, во что хотят верить, пусть даже это будет неправдой.

45
{"b":"145854","o":1}