Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Письмо XVII

Я получила письмо, которым вы удостоили меня в ответ на мое послание, такое толстое, что я опасалась, как бы оно не потерялось. Новое свидетельство ваших дружеских ко мне чувств исполнило меня радости, и я с восторгом приму каминный экран, посланный вами, раз он сделан руками той, кого я так люблю; и однако он слишком часто станет будить во мне воспоминания о вас; признаюсь вам: боль от разлуки с вами столь же велика, как и радость, которую приносит мне сознание вашей дружбы. Эти два чувства яростно борются во мне, и не будь у меня надежды когда-нибудь вновь увидеться с вами, не знаю, право, благодарила ли бы я судьбу, что вас узнала. Вы научили меня быть столь требовательной к людям, что все в них вызывает у меня теперь раздражение. Зачем не все сердца подобны вашему или не обладают одним хотя бы из присущих вам достоинств? Ничего нет в них – ни непреклонной вашей честности, ни мудрости, ни доброты, ни справедливости. Все это у людей одна видимость – личина то и дело спадает с них. Честность – не более как слово, коим они украшают себя; они толкуют о справедливости, но лишь затем, чтобы осуждать ближних своих; под сладкими речами их таятся колкости, великодушие их оборачивается расточительством, мягкосердечность – безволием. И это заставляет меня всякий раз. вновь и вновь вспоминать о том, в какой высокой степени присуща вашей душе добродетель. Чувствую, что слова мои способны смутить вашу скромность, но вам ведь известно каждое движение души моей, и вы знаете, что говорю я все это потому, что так и думаю, и никогда не умела восхвалять кого-либо вопреки правде – простите же мне во имя моей к вам привязанности то чувство неловкости, которое вы испытаете, читая себе эти похвалы. Вы заставили меня уподобиться герцогу Орлеанскому [231], с той только разницей, что я не столь беспутна, как он, и верю в отличие от него, что уж один-то достойный человек на свете все же существует. Он всех людей считал бесчестными; я иной раз готова согласиться с ним, и это приводит меня в дурное расположение духа – мне хотелось бы научиться быть философом, ко всему относиться безразлично ни из-за чего не огорчаться и стараться вести себя разумно лишь ради того, чтобы удовлетворять самое себя и вас. Я прилагаю все свои усилия к тому, чтобы чувствовать себя счастливой и перестать грустить – понимаю, что более чем когда-либо нужно мне для этого мужество.

Дурное настроение царит здесь постоянно, и это становится просто невыносимым; однажды я не выдержала и возмутилась, но вижу, что это против меня же и оборачивается. Люди весьма строги, ибо судят они лишь по тому, что видят снаружи; им горести мои кажутся ничтожными, для них все это пустяки; но увы! то, что повторяется изо дня в день, перестает быть пустяками. Мне стыдно становится своих жалоб, когда я вижу вокруг такое множество людей, которые стоят большего, нежели я, и куда меня несчастнее.

Надобно, однако, вас немного и повеселить. Здесь случились две истории, которые я с удовольствием вам перескажу, ибо знаю, что они развлекут вас. Некий дворянин из Перигора, человек весьма состоятельный, женился несколько лет назад на девице, которая спустя некоторое время умерла, не оставив ему детей. Родители покойной задумали разорить его, потребовав обратно ее приданое, и действовали при этом столь недостойным образом, что довели его до болезни. Дворянин этот чувствовал большую охоту к брачной жизни, однако, памятуя все, что пришлось ему пережить, он решил на этот раз взять в жены круглую сироту. Он написал письмо в Отель-Дье, в коем просил одного из его управителей, чтобы ему подыскали девицу из подброшенных младенцев возрастом от семнадцати до двадцати двух лет и чтобы была она брюнеткой, хорошо сложенной и имела бы черные глаза и красивые зубы, он-де на ней женится. Управитель показал письмо г-ну д'Аржансону [232], и тот велел его просьбу выполнить. Нашли девицу, заключили брачный контракт, и дворянин женился. Она родила ему троих детей. Проходит несколько лет, и она тоже умирает. По окончании траура он снова пишет в Отель-Дье, уже другому управителю, ибо первый за это время тоже успел скончаться. На этот раз он просит подыскать ему девицу возрастом от тридцати восьми до сорока лет, и чтобы была она блондинкой, в теле и имела бы хороший нрав – он прожил счастливейшие годы своей жизни с той, которую ему присмотрели в первый раз, и не сомневается, что выбор нового управителя окажется столь же удачным. Тот отправляется к г-ну Эро и показывает ему полученное письмо. Г-н Эро, как в свое время и г-н д'Аржансон, велит ему выполнить просьбу дворянина, что оказывается делам более трудным, поскольку все девицы в этом возрасте обычно уже пристроены. Наконец отыскали в каком-то монастыре такую, которая отвечала всем поставленным требованиям. И вот месяц назад одна из принцесс де Конти [233]подписалась под этим брачным контрактом.

А вот другая история: есть здесь некий человек, живущий вблизи набережных, который уже не то семь, не то восемь лет ежедневно от часу пополудни до шести в любую погоду гуляет по одной из набережных, ни разу не пропустив ни единого дня. Об этом донесли г-ну Эро, который послал ему сказать, чтобы тот к нему явился. В ответ человек велел передать, что не придет, ему-де с полицией разговаривать не о чем. Г-н Эро тогда отправился к нему сам, поднялся на пятый этаж и нашел этого человека в комнате, уставленной книгами, сидящим у стола и читающим. Он спросил, почему тот не явился на его зов. «Сударь, – отвечал человек, – я не имею чести принадлежать к числу ваших друзей, и у меня, благодарение богу, нет никаких дел с правосудием». – «Это верно, – возразил ему г-н Эро, – сведений, порочащих вас, у меня нет, но почему, скажите, вы каждый день с такой точностью в одни и те же часы гуляете по набережной?» – «Потому, что это полезно для моего здоровья, – отозвался сей любитель прогулок, – чтобы объяснить вам свое поведение, – добавил он, – скажу, сударь, что я принадлежу к весьма высокому роду (тут он назвал свое имя). У меня было двадцать пять тысяч ливров ренты. Когда ввели Систему [234], из них осталось только пятьсот. Я и избрал себе такой образ жизни, который соответствовал бы теперешним моим доходам. Я оставил себе свои книги, мне нравится речной воздух, вот я и поселился в этой комнате. Известная доля тщеславия заставила меня переменить свое имя. Каждый день я ем за обедом вареную говядину, которую в соседней харчевне готовят превосходно. Встаю я рано, утро проходит у меня в чтении, а после обеда я отправляюсь дышать воздухом на набережную. Я совершенно счастлив; я ни от кого не завишу и, придерживаясь столь умеренного образа жизни, сохраняю свое здоровье». Г-н Эро нашел, что человек этот весьма разумен. Он доложил о нем кардиналу, который сказал: «Но случись этому человеку заболеть, ему не на что будет лечиться. Передайте ему, что король жалует ему пенсион в триста ливров». Г-н Эро послал сказать дворянину, чтобы тот к нему пришел, заранее радуясь тому, что сможет сообщить ему столь приятное известие. Но дворянин в ответ велел сказать, что прийти не может, ибо слишком далеко от него живет. Г-н Эро отправился к нему вторично, чтобы сказать ему, что король жалует ему триста ливров пенсиона. Но тот от них отказался, говоря, что уже привык укладываться в пятьсот, а больше ему и не надобно. Несмотря на такую, казалось бы, безотрадную жизнь, человек этот бодр и весел. Есть у него два друга, люди просвещенные, которые ходят на набережную, чтобы побеседовать с ним. Он превосходно знает свет, хорошо образован, у него здравый ум и еще есть у него поразительный талант – по лицу любого прохожего он угадывает род его занятий. Так, например, он говорит: «Вот это идет дворецкий епископа, вон тот человек служит у главного казначея. А вот это – проходимец. Этот вон гасконец, тот из Бретани», – и так о каждом. Прощайте, моя дорогая, хватит на сегодня. Тысячу раз целую ваши руки.

вернуться

231

Имеется в виду Филипп герцог Орлеанский (1674 – декабрь 1723), племянник Людовика XIV, регент Франции при малолетнем Людовике XV (1715 – февраль 1723); в молодости проявил себя на военном поприще, затем долго оставался не у дел, проводя время в праздности и низменных развлечениях. По словам герцога де Сен-Симона, «никогда человек, наделенный такими разнообразными способностями и получивший такую широкую возможность ими воспользоваться, не вел жизни столь бездельной, ничтожной и пустой» (Mémoires complets et authentiques du duc de Saint-Simon. Paris, 1853, t. 23, p. 19). Неудивительно, что эпоха Регентства не была ознаменована ни одной сколько-нибудь значительной удачей как в области внутренней политики, так и политики внешней; едва ли не самая характерная особенность ее – глубочайший упадок нравов, главными вдохновителями которого являлись сам регент и его двор.

вернуться

232

Марк-Рене де Вуайе, маркиз д'Аржансон (1652–1721), начальник парижской полиции в 1696–1719 гг.

вернуться

233

В это время известны три принцессы де Конти– Анна-Мария де Бурбон, состоявшая в браке с Луи-Арманом, принцем де Конти; Мария-Тереза де Бурбон-Конде, состоявшая в браке с Франсуа-Луи, принцем де Конти; Луиза-Элизабет де Бурбон-Конде, невестка последних (см. примеч. 1 к письму V).

вернуться

234

Речь идет о реформе, осуществленной во Франции в 1716–1718 гг. шотландским финансистом Джоном Ло (1671–1729). Основанная на выпуске в обращение необеспеченных бумажных денег, реформа не привела к увеличению национального богатства и завершилась в 1720 г. скандальным крахом.

17
{"b":"164400","o":1}