Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

В Генеральном штабе внимательно следили за ходом этой дискуссии. Для Центра военно-стратегических исследований ГШ проблемы реформы — ежедневный хлеб. У меня было много знакомых среди офицеров ЦВСИ. Общаясь с ними, я часто испытывал чувство гордости за то, что имею честь служить рядом с этими людьми, для которых не было секретов в военном деле. И не один раз бывало так, что я приходил к ним, восторженно цитируя умное (как мне казалось) высказывание очередного «гения» военной реформы, но уже вскоре восхищение мое угасало под напором железной профессиональной логики и аргументов, напрочь лишенных каких-либо эмоций.

И тогда заумные разглагольствования некоторых наших кремлевских, правительственных или парламентских псевдостратегов о необходимости создать «маленькую и сильную» армию вместо «большой и слабой» начинали выглядеть детским лепетом. Приходило простое и ясное понимание того, что Россия не нуждается ни в чрезмерно большой, ни в слишком маленькой армии. Ей нужна армия, которая может оптимально гарантировать безопасность. Там, в ЦВСИ Генштаба, довелось мне слышать немало блистательных профессиональных диспутов, которые очищали мозги от шелухи бесконечных дилетантских споров гражданских деятелей о необходимой численности армии. Но весь идиотский парадокс заключался в том, что голоса этих людей власть не слышала.

А было к чему прислушаться.

При сокращении Вооруженных сил до 1 миллиона человек остро встанет вопрос подготовки мобилизационных резервов. Группировка Сухопутных войск в таком случае будет состоять в основном из соединений сокращенного состава, способных содержать не более 30% имеющегося вооружения и боевой техники. Еще 30-40% ВВТ можно будет содержать за счет баз хранения и учебных центров, остальную технику придется переводить в запасы и утилизировать. В связи с этим выполнение группировками Сухопутных войск задач по отражению возможного противника хотя бы на одном стратегическом направлении становится невозможным.

При таком сокращении войсками ПВО может быть обеспечено прикрытие не более 50% важнейших военных и промышленных объектов, а боевой потенциал ВВС уменьшится более чем в 2,5 раза. Россия окончательно лишится статуса великой морской державы. Флот будет способен действовать только в прилегающих к территории страны водах и не сможет обеспечивать сдерживание потенциальных агрессоров на океанических и морских театрах военных действий…

В середине января 1996 года неожиданно прорвало помощника президента по национальной безопасности Юрия Батурина. В своем интервью «Интерфаксу» (15.01.96.) он заявил:

«В военной области к наиболее существенным реальным внутренним угрозам следует отнести отставание в проведении военной реформы от потребностей страны, в том числе и по обеспечению ее внешней безопасности… Нельзя допускать, чтобы снижение военно-промышленного потенциала страны упало до уровня, за которым не обеспечивается функция обороны страны по отражению любого вероятного агрессора и любой военной агрессии…»

Создавалось впечатление, что Батурин свалился в Кремль с Луны. Уже шел пятый год военной реформы, а мы топтались на месте и делали вот такие «открытия».

Среди сотен разрозненных голосов авторов предложений, прожектов и планов все упорнее пробивался голос человека, который словно раздвигал бесплодно суетящихся у постели больного врачей и давал рецепт непростого, но единственно верного излечения. Это был главный военный эксперт правительства России генерал-полковник Валерий Миронов:

— Без государственного руководства военным строительством, координации действий всех государственных и общественных институтов, без единого механизма реализации общегосударственной политики в сфере обороны и безопасности реформа просто не состоится. Система руководства Вооруженными силами и другими войсками должна базироваться на принципах жесткой централизации и единоначалия, на всех уровнях исключать параллелизм и дублирование. Поэтому целесообразно резко поднять роль Генштаба, который оказался на задворках армейского комплекса. Сейчас главное — перейти к практической совместной работе всех ветвей власти и осуществлению планов военного строительства.

Когда Ельцин в феврале 1996 года выступал в Кремле перед депутатами парламента по случаю своего очередного Послания Федеральному собранию, он во многом повторял Миронова:

— Можно ли говорить об успехах реформы, если Вооруженным силам остро недостает внимания государственной власти, если порой не удовлетворяются их самые элементарные нужды. Военная реформа — это прежде всего повышенное внимание государства к армии, к людям в погонах. Это оснащение Вооруженных сил современным оружием и военной техникой. В общем, то, как проводится военная реформа до настоящего времени — бессистемно и непоследовательно, — настоящей реформой назвать нельзя…

Вслед за своим помощником по национальной безопасности президент тоже делал «открытие»: «Строительство Вооруженных сил на новой основе — это общегосударственная, общенародная задача, а не дело лишь одного военного ведомства».

Из этого следовал вывод, что все эти годы реформой занималось только МО, а государство лишь наблюдало со стороны за его бесплодными усилиями.

Наверное, больше ни в одной стране мира не говорится об армии так много правильных слов, и нигде так много не делается неправильно…

И что мы вообще все эти годы делали?

Уже, вероятно, предчувствовавший свою отставку Павел Грачев летом 1996 года давал интервью «Огоньку». Его спросили, что он считает самой большой проблемой реформирования армии. Грачев говорил:

— Я много лет прослужил в армии и не настолько наивен, чтобы не понимать, что никакой серьезной реформы без надежного финансового обеспечения не бывает…

Кремлевский прожект

…В конце 1996 года по кабинетам Минобороны и Генерального штаба стал разгуливать странный документ. В нем содержался новый, наверное, уже сотый после 1992 года, план военной реформы. Адрес его принадлежности не был указан. Потом выяснилось, что план родом из Совета обороны, но говорить вслух об этом почему-то запрещалось. Приемчик был известный: к нам на Арбат запустили пробный шар, чтобы проверить реакцию.

Рабочий документ (проект)

«1. Военную реформу осуществить поэтапно, в рамках единого, скоординированного в масштабе государства процесса военного строительства как комплекса военных, экономических, социальных, политических и других мероприятий, имея конечной целью приведение в соответствие боевых возможностей Вооруженных сил и других войск как существующим, так и потенциальным военным угрозам и вызовам безопасности России и ее союзников, так и экономическим возможностям страны…»

Слова были правильные. Но в Кремле по-прежнему боялись устранить опасную глупость, в 1993 году закрепленную в Конституции. Многих в Генштабе, где привыкли к исключительной точности формулировок, давно бесило выражение «Вооруженные силы и другие войска».

Термин «другие войска» изначально вносил бардак в теорию и практику вопроса. Во-первых, получалось, что президент был Верховным Главнокомандующим только Вооруженных сил, а на «другие войска» его власть вроде бы не распространялась. Во-вторых, понятие «другие войска» было настолько аморфным, что, казалось, никто в России не мог дать исчерпывающее толкование его содержания. В-третьих, власть Генштаба при наличии «других войск» распространялась только на Вооруженные силы, и это значило, что единого центра оперативного управления всей обороной страны по-прежнему нет.

Новая кремлевская концепция вносила некоторую определенность в эту проблему:

«…Одновременно создать целостную систему управления всеми вооруженными формированиями в стране с единым планированием подготовки и ведения боевых действий Вооруженными силами и другими войсками».

Генштабисты придирчиво «брали на зуб» новый документ. Приговор был такой: «Смесь трезвоумия, иллюзий и маразма…»

108
{"b":"2596","o":1}