Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

В этих аллегориях алхимики распознавали различные стадии процесса изготовления золота, а двусмысленность многих афоризмов этого фрагмента открывала возможности для бесчисленных интерпретаций. Мы с вами, конечно, знаем, что не было никакого Гермеса Трисмегиста и никакой изумрудной скрижали из гробницы Гермеса. Однако невозможно пройти мимо любопытного совпадения. Древнее предание содержит в себе крупицу истины, ибо древнейший список текста «Изумрудной скрижали» содержится в вышеупомянутом Лейденском папирусе, найденном в гробнице безымянного мага в Фивах Египетских в 1828 году.

Один из афоризмов «Изумрудной скрижали» дает ключ к разгадке многих алхимических теорий: «Поэтому от тебя отойдет всякая темнота». Алхимики твердо знали, что золото, которое появится в их реторте, воссияет лучезарным светом. Это будет не простое, а живое золото, которое должно расти в алхимическом сосуде так же, как «золото растет в земле». Металл, попадающий в руки золотых дел мастера, представлялся алхимикам мертвым, подобным ветви, отсеченной от дерева; живым же деревом были для них подземные золотые жилы. Живое золото «порождает золото, как зерно порождает зерно». Осознавший эту истин герметист просияет, как живое золото, и «отойдет от него всякая темнота». Иными словами, трансмутация неблагородного металла в золото сопровождается другой трансмутацией — преображением человека, и семь ступеней, семь этапов алхимического процесса — символы семи ступеней лестницы, ведущей к спасению и блаженству.

Алхимик стремился к союзу души и разума с божественным началом. Все научные достижения не важны, если им не сопутствует облагораживание души. Истинное же мастерство адепта служило доказательством того, что он наконец присоединился к избранным. Символом последней стадии алхимического процесса был образ Христа, появляющийся внутри реторты. Алхимики считали, что самое совершенное вещество в нашем мире — это нетленное и не подверженное порче золото. Поскольку природа всегда стремится к совершенству, то самая заветная ее цель — рождение золота. Свинец, медь, железо и прочие металлы — не более чем ошибки природы. Бог вложил стремление к совершенству и в душу человека. Человек, подобно природе, должен бороться за утверждение божественного начала в себе самом. Самое прекрасное из всего, что существует «внизу», — полагал адепт, — может быть связано лишь с тем, что находится ниже всего «вверху». Самой совершенной вещью на земле было золото; наверху же единственным небесным телом, чьи лучи достигали неба ангелов, было солнце. Солнце оказывалось самой «низкой» из всех божественных вещей. Потому-то золото и было связано с солнцем, расположенным на полпути между божественным и земным, — с этим посредником между человеком и Богом.

3. Герметизм

«Наука исчезает там, где исчезает чистота сердца»

Никола Валуа

Истинная алхимия бесконечно превосходила любое ремесло или науку, ибо для того, чтобы совершить трансмутацию, обычных умений было недостаточно; да и знание само по себе не являлось залогом достижения мастерства. Требовались нравственные достоинства. Человек получал доступ к чудесам природы, лишь после того, как достигал высшей степени совершенства. Алхимиком считался Иоанн Креститель, ибо, согласно византийской легенде, он превращал гальку на морском берегу в золото и драгоценные камни. Алхимики эпохи Средневековья и Возрождения не придавали особого значения научной стороне своей мудрости: по мере того, как они все дальше и дальше отходили от магии, исследовательский дух, свойственный их предшественникам, постепенно угасал в них. Многие теперь заявляли, что созерцать природу — гораздо важнее, чем читать ученые книги. Они говорили, что нужно вновь обрести сердечную простоту, утверждая, что сотворить золото под силу ребенку. Они полагали, что первичный ингредиент для алхимического «делания» — prima materia («первоматерия») — находится повсюду, нужно лишь уметь ее увидеть. Но невежды каждый день топчут ее ногами, и недостойные отвергают краеугольный камень алхимии, так как не могут оценить его значения. «Она явлена всем людям, — говорит Парацельс о первоматерии, — и у бедняков ее больше, нежели у богатых. Благую ее часть люди отвергают, а дурную часть сохраняют при себе. Она и видима, и невидима, дети играют с ней на дорогах…» Эти метафоры восходят к евангельской образности, и даже абсудрное, на первый взгляд, заявление о том, что первоматерия в одно и то же время видима и невидима, построено по аналогии со словами евангелиста: «…и глаза свои сомкнули, да не увидят глазами… Ваши же блаженны очи, что видят» (Матфей, 13:15–16). Вообще, труды, приписываемые Гермесу, имеют много общего с евангелиями. Те и другие написаны во II веке, но независимо друг от друга: их авторы одновременно открыли схожие идеи и способы выражения. Это сходство произвело впечатление на ранних «отцов церкви», и они даже призывали Гермеса Трисмегиста (наряду со столь же апокрифическими Сивиллами) в свидетели истинности своих слов. Лактанций в III веке восклицал: «Не знаю, как ему это удалось, но Гермес открыл почти всю истину».

Герметисты времен Средневековья и Ренессанса еще усерднее подчеркивали родство своей оккультной традиции с христианством. Сочинения их изобилуют хвалами в адрес Всемогущего, «и по сей день творящего чудеса». Евангелия цитируются в них так часто, что поневоле начинаешь подозревать: Священное Писание — всего-навсего алхимический трактат. Даже загадочность символов и аллегорий, в которых изображаются семь ступеней алхимического процесса, находит оправдание в словах Матфея: «…отверзу в притчах уста Мои; изреку сокровенное от создания мира» (13:35).

Однако герметическим притчам явно недостает той мощи и напряжения, которые мы находим в библейских образах. Над воображением авторов довлеют традиционные символы, аллегории и метафоры, изменять которые возбранялось, ибо все тайное знание было изречено еще при сотворении мира. Новые открытия были невозможны; совершенное искусство не подлежало усовершенствованию. Впрочем, с методологией алхимии дело обстояло иначе, как мы увидим в последующих главах.

Проникнув во все слои общества, алхимия везде укоренилась, но ни в чем не принимала действенного участия. Алхимики вели уединенную жизнь, словно бы выражая безмолвный протест против своего окружения. Душа алхимика не находила успокоения в официальных церковных догмах. Для истинного христианина залогом спасения была вера; алхимик же стремился не поверить, а понять Бога, познав ту таинственную силу, которой Бог наделил материю. Он мечтал постичь высшие сферы с помощью разума. Он желал приблизиться к божественному свету путем исследования и созерцания. «Мудрость возводит себе собственное жилище», — говорили алхимики. Непонятно, как сочетался этот горделивый девиз с другой их заявленной целью — достижением простоты сердца. Однако адепты не усматривали в этом противоречия. Их путь к спасению был извилист и долог, а воззрения их совмещали в себе несовместимое.

Прекрасной иллюстрацией к этому причудливому сплаву идей служит гравюра из трактата Генриха Кунрата «Амфитеатр вечного познания» (1609). Кунрат, алхимик и розенкрейцер, изображен здесь коленопреклоненным перед шатром, похожим на древнееврейскую скинию собрания. Надпись на нем гласит: «Не говори о Боге, не будучи просветлен». На столе лежат две раскрытые книги. Одна из них — Библия, раскрытая на псалме: «Там убоятся они страха, ибо Бог в роде праведных».* Слово «род», вероятно, служит здесь намеком на производство — «порождение» — философского камня. Вторая книга содержит в себе герметические формулы. Рядом со скинией стоит курильница, над которой поднимается дымок сжигаемых благовоний. В облаке дыма видна надпись: «Да восходит молитва подобно дыму от жертвы, угодной Богу». У правой стены богато убранного зала расположен гигантский камин; здесь находится собственно алхимическая лаборатория. Каминная полка опирается на две колонны, символизирующие опыт и рассудок. А вверху, на одной из мощных балок, поддерживающих деревянный потолок, начертаны слова: «Никто не станет великим без божественного вдохновения».

31
{"b":"156345","o":1}