Литмир - Электронная Библиотека
A
A

И Тит, привстав, действительно согнулся, тронул пальцем пол. Лицо его было не только серьёзно, но неподдельно грустно.

— Помоги, бабуся!

— Да что ты, дурак! Белены там в Москве объелся, что ли? Как же я помогу?

— Можешь, бабуся! Помнишь ты, что мы рассуждали про Матюшкину волю, что всё это твоя барыня московская состряпала, потому что недалече от царицы состоит. Ну вот ты опять помоги!

— Да как, глупый?

— Повидаешь её, скажи ей! Когда ты её повидаешь?

— Да, должно, скоро опять повидаю.

— Ну вот и скажи! Всё, что я тебе расписал, ты и ей распиши. Да и проси. Хоть в ноги кланяйся!

— Да о чём, дурак?

— Да о том, бабуся, чтобы она своей важной-то приятельнице сказала, а чтобы та князя уломала, чтобы он разрешил Александру Микитичу жениться на барышне Квощинской.

— Глупый. Ничего не будет.

— А я вот, ей-Богу, смекаю, что коли опять барыня твоя захочет словечко замолвить, то уж её-то барыня энта, что при царице, энта уж непременно князя знает и с князем поговорит. И князь послушается. Вот ей-Богу, мне всё это так сдаётся.

Параскева молчала и, наконец, покачала головой.

— Ничего не будет! Глупы вы! То Матюшка — самоварник орловский, мудрено ли было барыне иной, при царице состоящей, Ивану Григорьевичу словечко замолвить, а тот отпустил. А теперь, видишь, ступай она просить богача князя Козельского в его семейном деле. Тот — сам князь, сам важный, скажет: сударыня, не в своё дело не мешайтесь!

— Да ты только попроси, бабуся. Повидаешь ты её?

— Думаю, завтра же повидаю! Сказала — придёт посидеть к огороду.

— Ну, так скажи только, — молил Тит нежно. — А там что Бог даст. Ты сказать-то скажешь?

— Скажу, что же мне? А только ничего не будет.

— Ну и пущай не будет, а ты всё-таки скажи!.. Родимая! Бабуся!

— Ладно. Ладно. Скажу… Чего же тебе. Не божиться же зря мне, старой, как вы, зеленя… Что ни слово — всуе Господа призываете. Ох, грех с вами один.

И Тит, вернувшись в Москву, принёс радостную весть, что бабуся обещалась…

Старик дядька, узнав всё, страшно рассердился и обругал и конюха и питомца — дурнями.

XXXII

Граф Воронцов обдумал и понял огромное значение данного ему поручения. Вечером, около восьми часов, уже при свечах канцлер входил в дом фельдмаршала Разумовского. Именитый хозяин дружески радушно встретил канцлера, с которым был давно коротко знаком и которого всегда во дни своей силы отличал среди многих и многих петербургских вельмож.

Теперь Разумовский имел основание ещё более уважать Воронцова за его поведение во время царствования Петра III, когда его родная племянница, графиня Елизавета Романовна Воронцова, была всесильной фавориткой.

Воронцов не мог предвидеть, как кратко будет царствование нового государя, а между тем не переходил на сторону фаворитки. С другой же племянницей, княгиней Дашковой, был в холодных отношениях, считая её взбалмошной женщиной, пустой, и звал "учёной трещоткой".

Заслышав стук экипажа, граф вышел и встретил канцлера наверху парадной лестницы.

— Чему обязан я, что вы, несмотря на важные заботы, посетили эрмита или схимника? — сказал он.

— По делу, Алексей Григорьевич. Не хочу лукавить. Собирался я давно, да всё откладывал за статскими делами. Но явился казус мудрёный и собрал меня в один день. Не взыщи за откровенную речь.

— Как всегда искренен, друг. За это и уважаю, — сказал Разумовский. — Всё-таки благодарен и рад. Милости прошу.

Они прошли несколько тёмных комнат. Люди шли впереди с канделябрами и светили им. Освещать пустые горницы без гостей считалось у здравомыслящих вельмож несообразным с разумом.

Когда оба сановника уселись в больших креслах около ярко горящего камина — заморского нововведения, а двери затворились за ушедшими людьми, Воронцов вздохнул, провёл рукой по лицу и заговорил:

— Не было у меня никогда и не будет более никогда к вам, друг мой, такого дела, как нынешнее. Не знаю сразу, как и приступить к нему, хотя много его обдумывал. Я от государыни.

— Надеюсь, что не ущерб мне… — произнёс Разумовский тихо и тревожно и подумал: "Конфискация".

— О нет! — воскликнул Воронцов. — Бог с вами! Государыня любит и уважает вас. Хотя дело прямо до вас касающееся, но ни заботы, ни чего-либо худого от него вам не будет. Чувства государыни к вам хорошо вам известны.

Воронцов смолк на мгновение, как бы обдумывая, с чего начать, и бессознательно оглядывался кругом себя. Наконец он вымолвил:

— Не смущайтесь вопросу моему, граф. Ведомо вам, чем стоустая, как сказывается, молва ставит вас по отношению к покойной государыне, за кого все привыкли вас почитать.

— Нет, граф. Я не знаю даже, что вы хотите сказать.

— Многие, Алексей Григорьевич, почитают вас за… По утверждению молвы всё российское дворянство почитает, что вы были обвенчаны… были в тайном браке.

— И в этом заключается ваше дело, ваше порученье? — спросил Разумовский глухо и тревожно.

— И да и нет.

— Позвольте, Михаил Ларивоныч. Либо да, либо нет. А иначе как же я отвечу. Пожалуй, отвечу, как всегда и прежде случалось отвечать, а однажды даже самому покойному государю Петру Фёдоровичу, спросившему меня о сём, среди вахтпарада, при сотне посторонних лиц, не только генералов, но субалтерн-офицеров и сержантов. Отвечу, что есть шутки и прибаутки смешные, есть умные, есть глупые, есть опасные, есть смертельные. Человек сих последних боится, какой бы он ни был охотник шутить. А люди или общество, толпа, что ли, — их не боится. Толпа не ответчик, потому что её и не называют. Говорят: молва гласит. А кто молва, где молва? Как молву к вопросу потянуть да проучить, чтобы не болтала пустяков и опасных шуток не шутила? Итак, Михаил Ларивоныч, поручила ли вам государыня спросить про эту молву и не приказала ли вам привезти ей мой ответ, правдивый и точный?

— Нет, Алексей Григорьевич. Этого поручения я не имею.

— От себя вы, стало быть, спрашиваете?

— Да.

— Но позвольте. В чём же тогда заключается поручение государыни?

— Моё поручение есть просьба её к вам: помочь советом через меня в одном деле.

— Вот и перейдём, граф, прямо к поручению и к делу государыни. Её просьба мне закон.

Воронцов молчал и, наконец, выговорил совершенно иным голосом, оттенок которого был неопределим.

Голос этот как будто говорил: "Моё дело — первой важности. Не упускай ни одного слова из моей речи. Старайся понять, что неясно. Яснее я не скажу".

— Помогите нам в устроении судьбы одной вдовы, на которой чуть не силком желают жениться. Так что, выходит, грозит ей, как народ сказывает — самокрутка. Но самокрутка особая. Без её собственного согласия.

Разумовский с изумлением поглядел в лицо собеседника и хотел уже выговорить: "Как? Что?"

Но Воронцов сам повторил:

— Молодую вдову, одинокую, без друзей и покровителей, хотят окрутить по-своему смелые люди и повенчать. Вот государыня и просит моей и через меня вашей помощи.

— Помощи?! Но какой?

— Всё дело в том, есть ли где и есть ли у кого, по вашему мнению, такие документы, которые смелые люди могут огласить, хотя бы даже силком. И на них потом сослаться, чтобы оправдать своё поведение и якобы узаконить его.

— Стало быть, моё дело указать, где эти документы, для того, чтобы их уничтожили. Это ли желание государыни?

— Нет. Её величество этого не сказала. Её величество совета просит, как поступить… Но я думаю, что ваше дело указать на документы… И тогда… Я не знаю, что делать… А государыня тоже не знает. Оттого она и просит вашего, граф, содействия.

— Совета, а не содействия.

— Если же вы скажете и докажете, — тонко добавил Воронцов, — что подобных документов нет и никогда не было… Это будет драгоценным советом! Вашего слова будет вполне достаточно… то есть вашей клятвы.

— Я в священном для меня деле, ради памяти обожаемого мною лица — лгать не хочу! — глухо проговорил Разумовский.

58
{"b":"163117","o":1}