Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Поехали быстрее, милый, у меня, кажется, болит голова.

Несколько дней спустя гарнитур въехал в гостиную. Беда въехала вместе с ним еще до того, как младенец Никифор успел пролить клей на полировку.

В воскресенье, после просмотра сто сороковой серии про бандитов и их верных подруг, Настасья Петровна обнаружила, что в холодильнике закончились продукты.

Как и всякая запасливая хозяйка, она вздохнула и пошла к Алексею Петровичу с просьбой отвезти ее в ближайший продмаг.

К величайшему изумлению хранительницы очага, машина остановилась не у крупного магазина, а у третьесортной колбасной для старух.

– У нас ведь долг, – важно сообщил Алексей Петрович. – Так уж изволь.

Настасья Петровна вздохнула и взялась за тележку.

«Ничего, – подумала она. – В конце концов можно освоиться где угодно, лишь бы было мясо».

Хмуря брови, Настасья шла вдоль длинных рядов с бытовой химией к лотку с колбасой. Взяв триста граммов «Докторской» и какую-то сырокопченую нарезку, она уже было отправилась к конфетам, как вдруг, точно ошалевший от дождей мухомор, весь красный и взволнованный, появился перед ней Алексей Петрович.

– Настенька, а ты уверена в этой колбаске? Не дороговата ли? – Он с самым пристальным вниманием взял батон и начал вглядываться в этикетку.

Едва только Настенька открыла рот, чтобы сообщить о том, что в этой колбасе она уверена гораздо больше, чем в наличии мозгов у Алексея Петровича, как он немедленно добавил:

– У нас ведь долг, помнишь?

Справедливости ради замечу, что про долг Настенька помнила прекрасно, а также помнила о том, что размер долга не таков, чтобы отказывать себе в колбасной продукции. Однако она была женщина мудрая и промолчала.

Следующая реприза случилась у лотка с глазированными сырками.

– Куда тебе столько сырков? Это прямо какое-то невероятное количество.

При слове «невероятное» Алексей Петрович так выпучил глаза, что Настеньке показалось, будто они вот-вот выскочат и покатятся по кафельному полу.

– Я их ем, – гордо сказала она. – А на твою долю могу и не брать.

– И не бери, – радостно согласился Алексей Петрович. – А на свою возьми в два раза меньше.

– Но ведь сырок стоит всего четыре восемьдесят, – прошептала незнакомая с сырковой экономией Настенька.

– Долги складываются из мелочей, – опять поднял палец Алексей Петрович. – Ты уже большая девочка, должна знать.

«Чтоб тебе за шиворот киска нагадила», – нелитературно подумала Настенька и отправилась дальше.

Через полчаса она узнала, что телятинка – это лишнее, морковки продаются поштучно, а ирис «Золотой ключик» – непростительная роскошь для буржуев.

Скандал вышел только в бытовой химии, где по неосмотрительности Настенька цапнула соль для ванн по цене в семьдесят рублей.

– А это что такое? – спросил Алексей Петрович с таким видом, как будто у Настеньки в руках был брикетированный птичий помет.

– Соль для ванн. Намного дешевле, чем везде. Шипучая.

– Ты что, совсем не понимаешь, что мы должны деньги? – взревел Алексей Петрович. – Почему я один экономлю?

– А я ее тебе покупаю, – невозмутимо заявила Настасья Петровна. – Таблетки четыре съешь. А то для клинической картины как раз не хватает пены изо рта.

Из магазина супруги вернулись дерганые и молчаливые. В авоське болтались несколько пачек замороженных котлет и маленький чупа-чупс для младенца Никифора.

Последующие месяцы жизнь продолжалась по одной и той же схеме.

Каждое утро Алексей Петрович оглашал сумму долга, тяжело вздыхал и под конец настолько вошел в роль ожившей укоризны, что даже начал менять тембр голоса. За каждым углом Настасье Петровне слышалось визгливое «Положи, мы экономим», в то время как из комнаты томно вздыхал гарнитур.

– Можно было предположить что угодно, но ведь никогда не догадаешься, что он найдет смысл жизни в отдаче долгов, – жаловалась Настя подругам, в то время как Алексей Петрович подсчитывал количество картофелин в ящике с овощами.

– Может быть, стоит показать его докторам? – ахали подруги, втайне злорадствуя над Настиной бедой.

А кредиту не было конца и края, и когда через некоторое время начало казаться, что сумма увеличивается пропорционально времени, Настасья Петровна пошла на крайность.

Вошедшие в квартиру носильщики были крайне изумлены цветом лица хозяина.

– Что это? – Руки Алексея Петровича тряслись мелкой дрожью, а на верхней губе выступил пот.

– Это наш новый платяной шкаф. – Настасья Петровна улыбнулась, и от ее улыбки Алексею Петровичу стало гадко.

– Но у нас же совсем нет денег, – проблеял он.

– Теперь их действительно нет, – еще гаже улыбнулась Настасья Петровна.

– Кк...кккак же? – только и смог спросить супруг.

А вот так! – Настасья Петровна протянула ему платок. – Ты же экономный, наверняка что-нибудь придумаешь. Да, а носками по паркету не цокай. Новые будут не скоро.

– За что? – издал предсмертный хрип супруг.

– За сырки, – было ему ответом.

Алексей Петрович отправился прямо на небеса, и лазурные райские голуби еще долго гадили ему на плешь.

Так ценой собственной жизни Алексей Петрович понял, что расплачиваться приходится не только по кредитам, но и за бытовое рвение. А еще он понял, что женщин нервировать нельзя. Потому что на каждое «А ты хорошо подумала?» у нас непременно найдется свой бюстик Бисмарка. А Бисмарки – они, как известно, в цене не падают.

Впрочем, это уже отдельная история.

ДЕНЬ МАЛЕНЬКОГО ЧЕЛОВЕКА

У маленького человека день маленький. Случится горе – пиши пропало, и на закате края нет.

Утром ушел оболганный до невозможности. Шапка – будто солдатская, а только на ней кисточка и резинка под подбородок. Штаны «совсем как у летчика», но почему-то красные и с полоской. Ботинки? Ботинки – чистый милиционер… Но где вы видели милиционера с оранжевыми шнурками?

Несправедливость, пусть и зажеванная варежкой, все равно несправедливость, но кто же это поймет? Кот? Кот не поймет. У него тоже несправедливость: во-первых, нет одеялка, во-вторых, на кухню не пускают, а в-третьих, когда наливают пить, то всегда без трубочки.

Положил трубочку и пошел: ну пусть хоть кому-то.

Улица мокрая, веселая и со светофором. И было бы совсем хорошо, если бы не шапка и машины. На улице сразу понятно, что шапка не солдатская, и что резинка сваливается, и что про кисточку на макушке все наврали.

А машины еще хуже шапки. Синие машины, красные машины и самые замечательные желтые машины – никто не дает, как ни проси. А лопатка? Да что лопатка… Это ведь только у совсем маленьких лопатки, с ними и мамы вон гуляют, и про шапки они ничего не знают, и вообще… Нет, машина – это другое. С машиной ты человек. И доехать можно хоть куда: хоть до качелей, хоть до горки. А можно и вовсе домой вернуться, ну если, конечно, через лестницу перетащат, и еще на лифт, и еще даже еще…

Не дают.

Объясняют громко: «Мое – не бери». «Врут, конечно. Врут-врут. Тут все не ихнее, у меня даже фотоаппарат есть иногда, а в нем, если кнопочку нажать, солнце получится, а еще есть телефон. Конечно же, солнце и телефон лучше желтой машинки… Только вот до горки на них нельзя. Нет, не буду просить…»

К полудню маленький человек сломлен. В крохотном мужском тельце зреет зернышко первой женской злобы, а оттого трубочку назад, и в кота сапогом, и нечего тут тереться, тоже мне, животное какое! Фотоаппарат, телефон и еще косметичку немедленно! Нужно знать, что в этом дурацком мире еще есть хоть что-то твое. «Как это «не мое»? И тут не мое???» Тонкое, как мыльный пузырь, молчание лопается и истекает водой. И на летчицких штанах вода, и на курточке, и на ботинках, и на всем-всем-всем: во-первых, горько, во-вторых, весна, в-третьих, я от вас ухожу, дайте пистилет.

16
{"b":"29192","o":1}