Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Встреча

Дождинки мелкие секут
лицо и плечи.
Три тысячи шестьсот секунд
до нашей встречи.
До мига, стоить что готов
иных столетий.
До разговора не из слов —
из междометий.
До звона выпавших ключей
на мокрых плитах.
До сердцу милых мелочей,
давно забытых.
До бестолковой суеты
у касс вокзала.
До бесконечного: “А ты?” —
“А ты сказала?”
До нас, скрывающих испуг
и боль в уловках
нетерпеливых этих рук
и губ неловких.
И пусть надсаженный гудок
хрипит протяжно,
ведь всё, что в жизни было до, —
уже не важно.
Дома мелькают, провода
повисли косо.
Бегут по рельсам поезда,
стучат колеса.
Составы скорые идут
дождям переча.
Три тысячи шестьсот секунд
до нашей встречи.

Ты

Ты – ткань огня и сумрака стена,
тугих небес натянутые нити,
бездонная ночная пелена
и солнце воспалённое в зените;
доверчивость ресниц и кротость век,
прохлада простыней
и сна прикосновенье,
гуденье пчёл в садах, и первый снег,
и вёсен бесшабашное цветенье;
листвы переплетённой кружева
над головой,
рассветы и закаты;
дремотных трав упругих тетива
и грома отдалённого раскаты;
озноб и грохот проливных дождей
по мостовым, и радуг коромысла
в круговороте безмятежных дней,
исполненных гармонии и смысла.
Ты – кораблей бумажных паруса
в ручьях звенящих,
Фонарей мерцанье,
и утренних трамваев голоса,
и площадей застывшее молчанье.
Ты – даль иной неведомой земли,
плоды её, наполненные соком.
Ты – облако, плывущее вдали
в прозрачном небе, чистом и высоком.
Ты – небо,
в брызгах солнца столько лет
хранящее тепло и гомон птичий.
Ты – стая птиц, летящая на свет.
Ты – жизнь сама.
Не счесть твоих обличий…

Тучи

Так июльское щедрое солнце куражилось вволю,
что казалось, господство его ещё долго продлится.
На горячий и пыльный державной Москвы Капитолий
триумфатором август въезжал в золотой колеснице.
Опрокинулись дни под ногами возниц неумелых.
Осень ржавит листву, да и то это только начало.
Сотни туч вороных, и гнедых, и каурых, и серых
понеслись над землёй табуном лошадей одичалых.
Разбежались по небу. Ни богу, ни чёрту, ни ветру
ни за что не догнать – ни ответа от них, ни привета.
Осень гончих собак собирает в погоню, но тщетно —
их в уютное стойло уже не загонишь до лета.
Над полями бегут, развевают косматые гривы.
По раскисшим дорогам стучат ретивые копыта.
Это дождь барабанит мне на ухо без перерыва:
ничего не забыто, прости, ничего не забыто.

«Никто и ни в чём не виноват…»

Никто и ни в чём не виноват.
Как Джотто и Пикассо —
мы в разных системах координат,
шкалах глубин и высот,
где условные Кеплер и Птолемей
неравный ведут отсчёт.
Где линия жизни моя твоей
ни разу не пересечёт.

«Сочащиеся сумерки из пор…»

Сочащиеся сумерки из пор
пустынных улиц. Фонари и те
бессильны в этой схватке. Старый двор
почти неузнаваем в темноте,
заполнившей вселенную на треть,
где кольца дыма и вина глоток —
как средство впасть в анабиоз, и лишь
сощурен глаз, пытаясь рассмотреть
над головой нависший потолок,
фактуру стен и очертанье крыш
на фоне прохудившихся небес,
торгующих дождём из-под полы.
И, шлёпая по лужам, под навес
спешит прохожий. Сдвинуты столы
ночных кафе. И ливень льёт в окно
и превращает в хлябь земную твердь.
Ты с этой непогодой заодно.
И сердце камнем падает на дно
колодца, чьё название – не смерть
ещё, но боль. И за окном темно
как в омуте. И легче умереть.

Мой путь

Произнесу перед Творцом: за свет и краски дня
спасибо матери с отцом, зачали что меня.
Спасибо близким и родным, со мной делившим кров,
что мне глаза не выел дым и жар чужих костров.
Спасибо им, кто уберёг от стали и свинца,
за то, что я узлы дорог распутал до конца.
Чтоб вовремя успеть свернуть от благовидной лжи,
я выбрал самый долгий путь. Он был длинною в жизнь.
Спасибо всем, кто помогал мне этот путь пройти.
Спасибо тем, кто согревал меня на том пути.
И пусть простит меня мой Бог, что, выбившись из сил,
я сделать большего не смог, о главном не спросил.
Но всё, что не успею я, в моей стезе земной,
успеет сделать за меня тот, кто идёт за мной.

День

Ветер ставни трепал,
и гремели всю ночь водостоки.
Дождь хлестал, словно плетью,
по стёклам, карнизам и крышам.
Всё утихло вдали.
Облака поднимаются выше.
Высыхает асфальт.
Занимается день на востоке.
Шумно лязгает цепью,
тяжёлый вращается ворот.
Продирает глаза,
просыпается каменный город.
Из рассеянной тьмы
проступают деревья и зданья.
Фонари и дома
принимают свои очертанья.
Просыпаются жители города,
сна разрывая объятья.
Из постелей встают,
надевают костюмы и платья.
В ванных комнатах долго стоят,
ловят воду горстями.
Бутерброды на завтрак жуют
пополам с новостями.
Обжигаясь, пьют чай или кофе
и усмиряя зевоту,
торопливо выходят за дверь
и идут на работу.
В отражении мутных витрин,
преломляясь, дрожат силуэты.
Едут в душных вагонах метро,
читают газеты.
Разбегаются, сходятся,
движутся в тесном потоке.
Поднимается пар от земли,
занимается день на востоке.
Там, на небе, взошедшее солнце
дымится оплавленной пулей.
Просыпается город,
гудит потревоженный улей.
Из предместий, из спальных районов,
с задворок, с окраин
громыхают, звенят,
приближаясь, грохочут трамваи.
Мимо тысячи автомобилей
проносятся с воем.
Народившийся день,
как гнойник, наливается зноем.
Он шагает по улицам
в копоти, в краске, в побелке,
по бульварам кипящим,
вращая секундные стрелки,
увлекая прохожих
в толпе, в кутерьме, в круговерти
обреченно крутиться волчком
от рожденья до смерти.
В переулках кривых,
пустырями, глухими дворами,
заблудившийся в прах,
затерявшийся между домами,
где на вымытых окнах
цветы резеды и герани,
где вся жизнь на ладони,
вся жизнь, как в кино на экране.
Ты проходишь, вернувшись сюда
после долгой разлуки,
узнавая знакомые с детства
предметы и звуки.
Ты идёшь,
память прожитых лет
собирая по крохам,
по тропинке,
заросшей крапивой и чертополохом.
Здесь особенный воздух свободы
и запах особый.
Пахнет пылью, духами, бензином,
ванилью и сдобой.
Пахнет липами, солнцем,
кустами цветущей сирени.
Приближается полдень,
короче становятся тени.
Воробьи пролетают над крышами,
и повсеместно
разливается солнце
и падает с неба отвесно.
Пузырится бельё на ветру,
словно парус на рее.
Беспощадное время бежит
всё быстрей и быстрее.
Всё смешалось в погоне и спешке,
в толкучке и давке:
поликлиники, церкви,
пивные ларьки,
бакалейные лавки,
светофоры, проспекты, пассажи,
троллейбусы, скверы,
бани, дворники, дети, собаки,
милиционеры,
ателье, магазины, вокзалы,
музеи, афиши
на фасадах домов,
раскалённые стены и крыши.
Вечереет. Чуть тлеет асфальт,
словно поле сраженья.
Бесконечный поток тормозит,
замедляет движенье.
Ещё несколько тактов – и стихнет
вот-вот уже скоро
шевелящийся, шумный,
большой муравейник,
Содом и Гоморра.
День подводит черту
неизбежной полоской заката.
Бьют на башне часы,
завершается круг циферблата.
Разливаются в воздухе сырость
и запах карболки.
Начинается дождь,
разбивается взгляд на осколки.
Это время дробится
на вехи, эпохи и миги.
Этот день – лишь страница
ещё не дописанной книги.
15
{"b":"879346","o":1}